Кобылу привезли на конюшню в конце апреля, в коневозке, вместе с двумя другими лошадьми.
Тёмно-гнедая, десятилетняя, с белой отметиной на лбу. В паспорте значилась Забавой.
Про то, где она была до этого, на конюшне говорили неохотно и коротко: прежняя жизнь у неё сложилась тяжело, подробностей никто не выспрашивал. Приехала — и хорошо.
Первые две недели её никто не трогал: дали отстояться, отъесться, привыкнуть к запаху нового места.
А на третьей выяснилось, что Забаву невозможно взять.
Конюх Сергей, сорок лет при лошадях, зашёл к ней в денник с недоуздком в руке — как заходил тысячу раз ко всем остальным.
Кобыла шарахнулась в угол, прижала уши и развернулась к нему задом.
Сергей вышел. Попробовал через час, с морковкой. То же самое.
Через неделю к делу подключилась Настя, берейтор, двадцать шесть лет, с двумя разрядами и терпением, которое на конюшне ставили в пример.
Настя работала с Забавой месяц. Часами сидела в деннике на перевёрнутом ведре и молчала. Приносила сухари. Не смотрела в глаза, отворачивалась, дышала ровно.
Забава стояла в дальнем углу и не подходила.
— Она не злая, — говорила Настя. — Она не боится даже. Она как будто нас не видит.
Ветеринар осмотрел кобылу — с трудом, вдвоём с Сергеем, в углу денника. Ничего опасного не нашёл. Отметил только, что левый глаз у неё смотрит мутновато и, похоже, видит плохо.
Записал в карту и уехал.
К июлю на конюшне сложилось общее мнение: лошадь испорчена и работать с ней не выйдет. Хозяйка, которая её взяла, начала осторожно интересоваться, кому бы Забаву передать.
И примерно тогда же на конюшне стала появляться Валентина Ивановна.
Первый раз её увидели в среду, у левады.
Пожилая женщина в брезентовом плаще и резиновых сапогах стояла у изгороди, держась за жердь, и смотрела на лошадей.
Настя подошла спросить, не заблудилась ли.
— Из Нижних Ключей я, — сказала женщина. — Валентина Ивановна. Дошла посмотреть. Три километра всего, дорога хорошая.
Ей было семьдесят четыре. Тридцать лет она проработала конюхом в колхозе, потом колхоз кончился, лошадей развезли, и с тех пор она их видела только на картинках в календаре.
Ей разрешили постоять. Постояла, поблагодарила, ушла.
В следующую среду она пришла снова.
На третью среду Забава подошла к изгороди сама.
Настя увидела это из манежа и остановилась посреди вольта.
Кобыла, которая четыре месяца не подпускала к себе людей на длину руки, шла через всю леваду прямым спокойным шагом — к незнакомой старухе в брезентовом плаще.
Дошла, вытянула шею и ткнулась мордой ей в ладонь.
Валентина Ивановна достала из кармана горбушку, разломила пополам и что-то ей сказала. Что именно, Настя не расслышала.
Дальше это повторялось каждую среду.
Валентина Ивановна приходила часам к десяти, стояла у левады минут сорок, кормила Забаву сухарями и разговаривала с ней вполголоса. Кобыла стояла рядом и слушала, поставив уши вперёд.
Стоило подойти кому-то с конюшни — Забава отходила.
На конюшне это обсуждали недели три.
Версии были всякие. Что бабка знает какое-то слово. Что Забава раньше жила в тех же Нижних Ключах и её узнала. Что животные вообще чувствуют человека насквозь и разбираются в людях лучше самих людей.
Сергей во все эти разговоры не лез, но однажды сказал:
— Не в слове дело. Вы за руками смотрите, а надо за ногами.
Смотреть, впрочем, никто не стал.
А в середине сентября Настя не выдержала и спросила прямо.
— Валентина Ивановна, что вы делаете? Мы вчетвером к ней подойти не можем.
Женщина посмотрела на неё с искренним удивлением.
— Так вы ж к ней слева ходите, — сказала она.
И объяснила.
Забава плохо видит левым глазом. Человек, который подходит слева, для неё появляется не постепенно, а сразу — из ниоткуда, уже вплотную. Так же внезапно появляется недоуздок, ведро, рука.
Всякий раз, когда к ней подходили с левой стороны, для неё это выглядело одинаково: только что никого не было — и вот уже кто-то стоит рядом.
А в конном спорте лошадь ведут и седлают слева. Так учат с первого занятия, так делают все, это делается не думая.
Валентина Ивановна никакого спорта не знала. Она работала в колхозе, где лошадь была не спортивным снарядом, а рабочей скотиной, и подходила к ней по-деревенски: сначала окликала с десяти шагов, потом шла медленно, с той стороны, с которой лошадь на неё смотрит.
С Забавой она с первого раза пошла справа. Просто потому, что кобыла повернулась к ней правым глазом, и обходить животное Валентина Ивановна не видела смысла.
— Она вас видит, — сказала она Насте. — Она вас заранее видеть хочет. Дайте ей себя увидеть, и всё.
Настя в тот же день попробовала.
Встала у денника справа, метрах в пяти. Окликнула. Подождала, пока кобыла повернёт к ней голову. Пошла медленно, разговаривая, не заходя в слепую зону.
Забава не отошла.
До ладони в тот раз дело не дошло, но кобыла осталась стоять и смотрела на неё в упор — впервые за всё лето.
Через неделю Настя надела на неё недоуздок.
Дальше пошло быстро, потому что ломать в лошади было нечего: она не была ни злой, ни забитой, она просто четыре месяца жила среди людей, которые возникали ниоткуда.
К ноябрю Забаву расчистил кузнец. К декабрю Настя вывела её на корде в манеж.
Весной кобыла впервые пошла под седлом.
Сейчас Забава живёт на той же конюшне и работает в группе иппотерапии — два-три занятия в неделю, шагом, с детьми.
Для этой работы лучше неё никого нет: она стоит как вкопанная, ждёт, пока ребёнка усадят, и не дёргается от резких звуков.
К деннику у неё прибита табличка, которую Сергей сделал сам: «Подходить справа. Сначала голосом».
Такая же табличка теперь висит у входа в конюшню, для новичков и гостей.
Валентина Ивановна по средам приходит по-прежнему.
Правда, пешком она больше не ходит: за ней заезжает Настя, у которой машина, и они едут вместе — двадцать минут по грунтовке.
Хозяйка конюшни оформила Валентину Ивановну инструктором-волонтёром и платит ей небольшие деньги, от которых та полгода отказывалась.
Сдалась она только после того, как Сергей сказал ей, что это не за лошадь, а за науку.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
