Радиола называлась «Ригонда». Здоровенный деревянный ящик на четырёх ножках, шпон под орех, тканевая решётка на динамике, крышка откидывается вверх.
Пётр Григорьевич купил её в семидесятом и с тех пор не менял.
Пластинок в доме была целая полка. Утёсов, Магомаев, «Песняры», сборник вальсов, две детские сказки, оставшиеся ещё от сына. Дед их не ставил.
Каждое воскресенье, ровно в одиннадцать, он откидывал крышку, доставал из ящика под радиолой квадратный бумажный конверт, вынимал оттуда тонкую голубую пластинку и опускал иглу.
Пластинка играла минуту с небольшим. Потом дед снимал иглу, убирал её обратно в конверт и закрывал крышку.
Костя видел этот обряд лет с шести.
Слышал он при этом, честно говоря, немного. Шипение, треск, где-то в глубине — женский голос, до слов не разобрать. Как радио, поймавшее не ту волну.
— Дед, у тебя тут заело, — говорил Костя в детстве.
— Не заело, — отвечал Пётр Григорьевич. — Иди чай пей.
Со временем внук перестал спрашивать. Ну, чудит старик. У каждого свои привычки: сосед снизу тридцать лет ходит в баню по четвергам, тётка с третьего этажа разговаривает с фикусом.
Мать однажды сказала за столом: пусть слушает, ему семьдесят с лишним, лишь бы человеку было хорошо. На этом семейное обсуждение и закрылось навсегда.
Пластинку трогать не разрешалось никому. Ни ставить, ни доставать из конверта, ни даже брать в руки.
Один раз, лет в двенадцать, Костя всё-таки достал её, пока дед был во дворе. Пластинка оказалась не такая, как остальные: тонкая, гнущаяся, синевато-прозрачная на свет, дорожки только с одной стороны.
Дед вошёл в комнату и забрал её без единого слова.
Разговаривать с внуком он потом не стал до вечера, и это было хуже любого ремня.
Прошлой зимой Пётр Григорьевич позвонил внуку и сказал, что радиола замолчала.
Косте было двадцать девять, и работал он звукооператором в драматическом театре. Пультом, микрофонами и старым железом занимался каждый день, так что поехал спокойно: наверняка лампа или ремень.
Дед встретил его в дверях и сразу, ещё до «здравствуй», сказал главное:
— Ремонтируй что хочешь. Пластинку не трогай.
Внутри «Ригонды» всё было как в музее: пыль, паутина, запах горячего лака. Полетел ремень пассика и обломился один контакт. Костя съездил в мастерскую, привёз что нужно, к вечеру собрал.
Пока сохло, он от нечего делать взял со стола конверт.
Обычный бумажный квадрат, потрёпанный по углам, подклеенный изнутри канцелярским скотчем. На лицевой стороне типографским шрифтом: «Звуковое письмо». Ниже, карандашом, женским почерком с наклоном: «Сочи, 12 августа 1968 г.».
Костя перевернул конверт. На обороте был адрес — старый, с номером почтового ящика, с указанием партии и участка.
Он держал в руках не пластинку. Он держал в руках письмо.
— Дед, — сказал Костя. — Что это?
Пётр Григорьевич стоял в дверях кухни с полотенцем через плечо. Помолчал секунд десять.
— Это бабушка твоя, — сказал он. — Ты сядь.
Дальше был разговор, которого в этом доме не случалось сорок лет.
Летом шестьдесят восьмого Пётр уехал на изыскания в тайгу. Не на месяц и не на два — до ноября, с одним почтовым бортом раз в две недели.
Вера тогда была на третьем году замужества, работала в поликлинике регистратором. В августе подруга вытащила её по путёвке на море, первый раз в жизни.
В Сочи, на набережной, стояла будка звукозаписи. За рубль с мелочью человек садился к микрофону, говорил в него полторы минуты, и через десять минут ему выдавали гибкую пластинку, которую можно было положить в конверт и отправить почтой.
Вера отстояла очередь и записала письмо мужу.
Пластинка догоняла его почти месяц. Пришла с бортом в середине сентября вместе с газетами и сухарями.
Проигрывателя в партии не было. Был у радиста, в вагончике, старый «Юбилейный», и Пётр отдал за один вечер весь свой запас курева, хотя сам не курил.
Он слушал её в вагончике, при керосинке, восемь раз подряд. Радист вышел и не заходил, пока тот не закончил.
— Она мне там сказала одну вещь, — сказал Пётр Григорьевич внуку. — В самом конце, перед тем как время кончилось. Я эти слова полжизни наизусть помнил.
А потом перестал помнить.
Вера Ильинична умерла девятнадцать лет назад, весной. Не старая ещё, шестьдесят два года.
С того лета Пётр Григорьевич стал ставить пластинку по воскресеньям. Не каждый день — берёг. Раз в неделю, в одиннадцать, потому что в одиннадцать они всю жизнь садились завтракать.
Он слушал её голос, чтобы не забыть, как он звучит.
И этим же самым стирал дорожку.
Гибкая пластинка не рассчитана на девятнадцать лет еженедельного проигрывания. Она вообще ни на что не рассчитана: её делали на один сезон, на память об отпуске. Игла раз за разом снимала с неё по микрону, начало ещё держалось, а конец, где дорожка идёт к центру и звук самый слабый, давно превратился в сплошной шорох.
Последние слова исчезли лет пять назад.
— Помню, что она их сказала, — говорил дед. — А как — уже не помню. Голос помню, а слова нет.
Костя в ту ночь домой не поехал.
Утром он договорился в театре, что поработает ночами в студии — той самой, где пишут фонограммы к спектаклям, — и увёз пластинку туда.
Дед отдал конверт молча. Долго держал его в руках, потом протянул.
Дальше началась работа, которую Костя делал впервые в жизни, хотя техника была знакомая.
Гибкую пластинку нельзя ставить на обычный вертак: она ведёт волной. Костя положил её на подложку от толстого винила, прижал по краям, поставил самую лёгкую иглу, какая нашлась, и снял звук четыре раза — с разным нажимом и с разной скоростью.
Потом четыре дорожки свёл в одну и две ночи вычищал шум.
Шорох в конце оказался не пустым. Под ним лежал звук — слабый, но живой. Как под слоем пыли лежит рисунок.
На третью ночь Костя вытащил из этого шороха восемь секунд.
Приехал он в воскресенье, к одиннадцати. Принёс маленькую колонку и телефон.
Пётр Григорьевич сел в кресло у окна и положил руки на колени, как в поликлинике.
Сначала было то, что дед и так знал наизусть: шум набережной, чей-то смех сбоку, потом голос — молодой, немного смущённый, с той особой торопливостью, с какой люди говорят, когда им отмерили полторы минуты.
Женщина рассказывала про море, про то, что вода тёплая как парное молоко, про соседку по номеру, которая храпит.
А в конце, там, где девятнадцать лет был один шорох, она сказала:
«Петь, у меня время кончается. Ты только пиши почаще, ладно? Я тебя дождусь. Я всегда тебя дождусь».
Пётр Григорьевич не заплакал. Он сидел прямо, смотрел в окно и молчал, пока запись не кончилась.
Потом попросил поставить ещё раз.
Радиолу с тех пор он по воскресеньям не заводит.
Пластинка лежит в конверте, в ящике, и больше не играет — Костя объяснил деду, что каждое проигрывание её убивает, и дед понял это с первого раза, как понимают самые простые вещи.
Зато на телефоне у него теперь есть файл. Внук научил, куда нажимать, и написал на бумажке крупными буквами порядок действий.
Пётр Григорьевич слушает его когда захочет. Иногда два раза в день.
Стереть его нельзя.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
