Рябина росла у третьего подъезда, между качелями и трансформаторной будкой.
Обычное дворовое дерево, каких во всех дворах по десятку: тонкое, кривоватое, с гроздьями, которые к ноябрю обклёвывали дрозды.
Пётр Николаевич снимал её раз в год, восемнадцатого мая. Всегда в этот день, всегда с одного места — от угла песочницы, где в асфальте трещина буквой «г».
Сначала «Зенитом» отца, потом мыльницей, потом телефоном, который ему подарил сын. Плёнку он проявлял в фотоателье на Победы и складывал конверты в коробку из-под ботинок.
Нина Тимофеевна над этим посмеивалась двадцать лет.
— У тебя с ней роман, — говорила она, глядя из окна, как муж топчется у песочницы с телефоном. — Ты меня-то последний раз когда снимал?
— Ты не растёшь, — отвечал Пётр Николаевич, не отрываясь от экрана.
— Хам.
— Констатирую.
Он был вообще человек скупой на слова. Тридцать восемь лет на одном заводе, мастер, потом начальник участка. Дома чинил всё, что ломалось, ужинал молча, по субботам ходил в гараж.
Разговоров про чувства в этом доме не водилось. Была картошка в мундире, была рябина, был телевизор в семь.
Про то, зачем ему снимок дерева, Нина Тимофеевна спрашивала раза три за все годы. Ответ был один и тот же: «Так надо».
Восемнадцатого мая он не пропустил ни разу. Даже в тот год, когда лежал с давлением: попросил соседского мальчишку Кирилла сходить с телефоном к песочнице и объяснил, куда встать, — от угла, где трещина.
Кирилл потом рассказывал во дворе, что дядя Петя заставил переснимать четыре раза.
В июле, уже после очередного восемнадцатого мая, Пётр Николаевич отправился в больницу на плановую операцию — колено, сустав, ничего страшного, но два месяца без лестниц и без двора.
Пока он лежал, сын Костя решил сделать отцу подарок: забрал коробку из-под ботинок, отсканировал плёнки, всё напечатал одинаково, десять на пятнадцать, и привёз матери — разобрать по годам.
Разложили на кухонном столе. Двадцать снимков легли в четыре ряда по пять.
Первый, самый старый и самый выцветший: дерево по колено, прутик с восемью листьями, подвязанный к колышку.
Потом оно поднималось: по пояс, в рост человека, выше качелей. К пятнадцатому снимку крона закрывала половину кадра, к двадцатому в неё упирался объектив.
— Смотри-ка, — сказала Нина Тимофеевна. — А ведь красиво вышло.
— Мам, — отозвался Костя, — ты в угол посмотри.
Она наклонилась.
В правом верхнем углу каждого снимка был кусок дома: торец третьего подъезда, три окна и балкон на четвёртом этаже. Их балкон.
И на каждом из двадцати кадров на этом балконе кто-то стоял.
Мелко, не в фокусе, размером с ноготь. Но при желании было видно: халат, тазик, простыня, поливальная лейка.
Она взяла первый снимок, поднесла к лампе и долго разглядывала фигурку в жёлтом.
— Это же я, — проговорила она.
Костя молчал.
Она пересмотрела все двадцать, один за другим. На девятнадцати из них на балконе стояла женщина. На двадцатом — балкон был пуст, зато у самой рябины сидела на корточках она же, в синей куртке, и что-то подбирала с земли.
Потом Нина Тимофеевна перевернула первый снимок.
На обороте карандашом, его почерком, стояла дата и одна строчка.
Она перевернула второй. Потом третий. Надпись была на каждом.
«18 мая. Дерево по колено. Вышла на балкон в жёлтом халате».
«18 мая. Дерево по пояс. Вешает простыни. Всё хорошо».
«18 мая. Выше качелей. Стоит с Костиком на руках, орёт на него, чтобы не лез на перила».
«18 мая. Гроздей в этом году мало. Она поливает герань».
Двадцать лет — двадцать строчек. Ни одного слова про само дерево, кроме роста.
Нина Тимофеевна села на табуретку и попросила сына принести воды.
Про то восемнадцатое мая, двадцать лет назад, в этой семье вслух не говорили. В тот день её выписали.
До этого была весна, которую они с мужем оба вычеркнули из памяти: четыре месяца в областной, слово «под вопросом» из уст врача, коридор с зелёными стенами, где Пётр Николаевич просидел не одну ночь на подоконнике, потому что стульев не хватало.
Обошлось. Диагноз не подтвердился, лечение помогло, её отпустили домой восемнадцатого мая, и она первым делом вышла на балкон вытряхнуть тапки.
А внизу, у песочницы, муж в тот день сажал рябину. Купил утром саженец на рынке, за сорок рублей, и никому не сказал зачем.
Через два месяца Пётр Николаевич вернулся из больницы, с палкой, ступая на ногу боком.
Двадцать снимков лежали на столе четырьмя рядами. Он остановился в дверях кухни, посмотрел на них и ничего не сказал.
— Петь, — позвала Нина Тимофеевна.
— Ну.
— Ты двадцать лет меня снимал.
— Я дерево снимал, — ответил он и стал вешать куртку.
— Петь.
Он повесил куртку, повернулся и посмотрел куда-то в район её плеча.
— Я считал, — сказал он наконец. — Каждый год выходил и считал, что ты ещё там стоишь. Дерево — это чтобы было чем мерить.
Больше в тот вечер к этой теме не возвращались. Ужинали картошкой в мундире, в семь включили телевизор.
Восемнадцатого мая следующего года Костя приехал во двор в восемь утра, с телефоном.
Родителей он поставил у песочницы, у той самой трещины буквой «г», спиной к трансформаторной будке.
— Пап, левее. Дерево в кадр не влезает.
— Так и снимай, — сказал Пётр Николаевич. — Оно уже своё отросло.
Двадцать первый снимок — единственный, где рябина ушла на второй план.
На обороте той же рукой написано: «18 мая. Стоим оба. Всё хорошо».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
