Летом 1902 года в немецком Гейдельберге двадцатилетний студент юридического факультета сел за рояль и заиграл собственные сочинения.
Слушал его Николай Андреевич Римский-Корсаков.
Студента звали Игорь Стравинский. Осенью ему предстояло возвращаться в Петербург, на лекции по римскому праву, и никакого музыкального образования у него не было.
Через восемь лет его имя будет стоять на афише Парижской оперы. Консерваторского диплома у него не появится ни тогда, ни потом.
Родился он 17 июня 1882 года на Швейцарской улице в Ораниенбауме, куда семья уехала на лето.
Отец, Фёдор Игнатьевич Стравинский, был человеком в столице известным. Бас, выпускник Петербургской консерватории, с 1876 года и до самой смерти он пел на сцене Мариинского театра.
Цифры его карьеры впечатляют до сих пор. Пятьдесят девять опер в репертуаре, из них тридцать одна русская. В январе 1901 года, к двадцатипятилетию сценической работы, ему дали звание заслуженного артиста императорских театров.
Мать, Анна Кирилловна Холодовская, была пианисткой и певицей и постоянно аккомпанировала мужу на его концертах.
В петербургской квартире Стравинских бывали музыканты, артисты и литераторы, захаживал туда и Достоевский, а нотная и книжная библиотека стояла до потолка.
Сам мальчик лет с десяти повадился ходить в Мариинский театр, а к шестнадцати бывал на репетициях по пять-шесть раз в неделю.
При всём этом профессионального музыканта из сына никто делать не собирался.
Частные уроки фортепиано начались, когда мальчику было около девяти. Сначала у А. П. Снетковой, с декабря 1899 года у Л. А. Кашперовой.
Кашперову он вспоминал потом с особенной благодарностью и особенной усмешкой. По его словам, у неё была одна навязчивая идея: «Единственной идиосинкразией мадемуазель Кашперовой как педагога был полный запрет пользоваться педалями; я должен был держать звук пальцами, подобно органисту».
Большого дарования родители в нём не видели. Мальчик плохо разучивал заданное и сползал на импровизацию, а это в глазах взрослых числилось не талантом, а ленью.
К четырнадцати годам он одолел Первый фортепианный концерт Мендельсона. В пятнадцать переложил для рояля струнный квартет Глазунова.
И всё равно это была домашняя музыка. Хобби барчука из хорошей семьи, не профессия.
Гимназию Гуревича он окончил в девятнадцать лет.
И тем же годом, по настоянию родителей, подал документы на юридический факультет Санкт-Петербургского университета.
Про университетские годы он высказался потом коротко и без обиды: «Годы, которые я должен был посвятить экзаменам и затем университетским занятиям, таили в себе, как легко можно догадаться, мало привлекательного, так как все мои интересы были направлены совсем на другое».
Учителя по гармонии родители в конце концов позвали, и позвали по его настоятельной просьбе. Занятия обернулись разочарованием.
Причину он разбирал честно и на себя первого: скорее всего, дело было в самом ученике, который не мирился ни с какой сухой наукой.
Заучивать и держать в памяти готовые приёмы ему было скучно. Он предпочитал доходить до всего сам, своими силами, даже если так выходило дольше и кривее.
А дальше вмешался случай, какого не придумал бы ни один биограф.
На курсе у Стравинского оказался однокурсник, с которым они быстро сошлись. Звали товарища Владимир Римский-Корсаков, и приходился он младшим сыном тому самому Николаю Андреевичу.
Летом 1902 года семья Римских-Корсаковых уехала на каникулы в Гейдельберг, где учился в университете один из сыновей.
В те же недели Стравинские везли на воды в Бад-Вильдунген тяжело заболевшего Фёдора Игнатьевича. Игорь ехал вместе с матерью.
Оттуда он и выбрался в Гейдельберг. Формально повидать товарища. На деле у него был к его отцу вопрос, который он не решался задать дома.
Вопрос звучал просто. Молодой человек хотел стать композитором и пришёл спросить совета.
Римский-Корсаков велел садиться за инструмент и играть.
То, что было дальше, Стравинский записал в мемуарах без попыток себя приукрасить: «Увы! Он отнесся к ним совсем не так, как я ожидал».
Старший композитор увидел огорчение на лице юноши и, чтобы не добивать его, спросил, не найдётся ли ещё чего-нибудь. Нашлось. Студент сыграл ещё.
Только после этого Николай Андреевич заговорил.
Совет вышел длинным и подробным, и в нём было четыре части.
Первая: гармонией и контрапунктом заниматься надо, но у кого-нибудь из его учеников, чтобы сперва как следует овладеть теорией.
Вторая была неожиданной. В консерваторию Римский-Корсаков поступать решительно не советовал.
Он сам там преподавал и знал заведение изнутри. Атмосферу считал для этого юноши неподходящей, а нагрузку избыточной: университет-то Стравинскому всё равно надо было заканчивать.
Третья часть касалась возраста. В двадцать лет соревноваться с младшими однокурсниками тяжело, и такая гонка легко подрывает у человека веру в себя.
Четвёртая объясняла, чем заменить консерваторию: работа должна идти под постоянным чьим-то наблюдением, а такое даёт только частный урок.
И уже под конец, ласково, он добавил главное. За советом можно приходить к нему в любое время. А как только юноша будет достаточно подготовлен, он готов заниматься с ним сам.
По наивности Стравинский сначала расстроился. Сдержанность мэтра он принял за холодность.
А цену такому «продолжайте» в Петербурге знали все. Римский-Корсаков судил о способностях новичков со строгостью и прямотой, за которыми стоял его собственный огромный авторитет, и лишнего никому не обещал.
В музыкальных кругах ходила на этот счёт история, которую пересказывал и сам Стравинский. Будто бы однажды к Николаю Андреевичу пришёл молодой человек со своими сочинениями, попросил совета и между делом обмолвился, что он врач. Ответ был мгновенный:
— Ну и отлично, продолжайте заниматься медициной.
Стравинскому в тот день ничего похожего сказано не было. Ему сказали приходить.
Вернувшись домой, он твёрдо решил взяться за гармонию всерьёз.
И снова уткнулся в ту же стену: скучно, и никакого движения вперёд.
В ноябре 1902 года умер Фёдор Игнатьевич.
Работать систематически в тот год было невозможно. К горю добавилось другое: юноше двадцати лет впервые захотелось собственной жизни и собственного круга.
Круг этот он нашёл в доме Римских-Корсаковых, где старался бывать как можно чаще. Там собирались художники, молодые учёные, просвещённые любители, люди с широкими взглядами и без академической затхлости.
Там же он познакомился со Степаном Митусовым, с которым потом напишет либретто оперы «Соловей». И там же впервые услышал разговоры о человеке по фамилии Дягилев, издававшем журнал «Мир искусства» и устраивавшем выставки.
В те годы Стравинский сочинял большую фортепианную сонату и то и дело застревал на форме.
Застряв окончательно, он вспомнил про давнее разрешение приходить за советом. В конце лета 1903 года он поехал к Римскому-Корсакову на дачу и прожил там около двух недель.
Учитель посадил его сочинять первую часть сонатины прямо при себе, предварительно объяснив, как устроено сонатное аллегро.
Ясность этих объяснений Стравинского поразила. Именно тогда он понял, что перед ним не только великий композитор, но и великий педагог.
Дальше начались регулярные занятия, и метод у них стоит описать.
Учитель давал ученику страницы клавира своей только что законченной оперы «Пан воевода» и велел их оркестровать.
Когда работа была готова, он показывал ученику собственную инструментовку того же куска. И требовал объяснить, почему они сделали по-разному.
Раз в неделю Стравинский приносил новую работу, учитель её разбирал и правил. Между делом он заставлял его разбирать форму и строение классических вещей.
Через полтора года ученик начал сочинять Симфонию. Каждый законченный раздел он немедленно нёс на проверку, и вся вещь целиком прошла под контролем учителя.
По собственному счёту Стравинского, эти отношения учителя и ученика длились около трёх лет, считая с той осени, когда начались регулярные занятия. Советоваться он ходил к Римскому-Корсакову до самой его смерти.
Ни одного дня в консерватории при этом.
Итог этих лет сам Стравинский подвёл одной строкой: «Весной 1905 года я окончил университет; осенью был помолвлен, а в январе 1906 года женился».
Женился он на своей двоюродной сестре Екатерине Гавриловне Носенко. В 1907 году родился первый сын.
Юристом он не проработал ни дня.
Сочинения тех лет шли одно за другим, и ни одно из них не гремело. Фортепианная соната. Симфония ми-бемоль мажор. Сюита для голоса с оркестром «Фавн и пастушка» на стихи Пушкина, которую Римский-Корсаков исполнил с придворным оркестром весной 1907 года.
Летом 1908 года Николая Андреевича не стало.
С этой смертью связана история, которую Стравинский рассказывал потом не раз. К свадьбе дочери учителя он написал оркестровую пьесу «Фейерверк» и отправил партитуру туда, где Римский-Корсаков проводил лето. Заказная бандероль вернулась обратно с пометкой о том, что адресат умер. Исследователь Ричард Тарускин, правда, относится к этой хронологии с недоверием и считает, что пьеса написана заметно позже свадьбы.
Так или иначе, к зиме 1909 года у двадцатишестилетнего композитора имелись две готовые оркестровые вещи: «Фантастическое скерцо» и тот самый «Фейерверк».
Обе сыграли в «Концертах Зилоти» в Петербурге.
Сам Стравинский считал этот вечер поворотным для всей своей музыкальной жизни. С него началось его знакомство с Дягилевым, продлившееся двадцать лет.
Первое поручение от Дягилева оказалось скромным. Молодому автору дали оркестровать две вещи Шопена для балета «Сильфиды»: ноктюрн в начале и блестящий вальс в финале.
А тем временем в дягилевском кружке готовили русскую сказку для Парижа.
Либретто «Жар-птицы» написал балетмейстер Михаил Фокин. Декорации и костюмы заказали Александру Головину.
Дальше начинается история, в которой мемуаристы расходятся, и расходятся заметно.
По воспоминаниям Фокина, общим желанием было отдать музыку Анатолию Константиновичу Лядову, тончайшему мастеру русских музыкальных сказок. Смущало одно: Лядов работал очень медленно, и был риск, что балет не поспеет к парижскому сезону. Надеялись, что Дягилев его уговорит и поторопит.
Лядов приехал на собрание, выслушал сюжет, заинтересовался и увёз либретто с собой.
Дальше, по Фокину, месяцы шли, вестей не было, и все начали волноваться. А потом к компании пришёл Головин и сказал, что только что встретил Лядова.
Ответ на общий вопрос о том, готова ли музыка, стал в музыкальных кругах почти анекдотом. Фокин записал его так: «Лядов сказал мне, что он уже купил нотную бумагу…».
Либретто у него немедленно забрали.
Но это лишь одна версия. Александр Бенуа и целый ряд справочников называют первым не Лядова, а Николая Черепнина, который взялся за балет и потом отказался от него сам. В некоторых изложениях фигурируют также Александр Глазунов и Николай Соколов, которых рассматривали, но на которых не остановились.
Современные исследователи идут ещё дальше и сомневаются, принимал ли Лядов заказ вообще, то есть считают под вопросом саму историю про его медлительность.
А самое любопытное, что в мемуарах Стравинского нет ни Лядова, ни Черепнина, ни вообще какого-либо предшественника. О телеграмме Дягилева он пишет так, будто выбор с самого начала пал на него: «Среди музыкантов моего поколения выбор пал именно на меня, и меня приглашали сотрудничать в крупном художественном предприятии бок о бок с людьми, которых мы привыкли считать мастерами своего дела».
Осенью 1909 года Стравинский вернулся с каникул и собирался спокойно продолжать «Соловья».
Вместо этого пришла телеграмма от Дягилева, только что приехавшего в Петербург, с предложением написать музыку балета «Жар-птица» для парижского сезона весны 1910 года.
Автору было двадцать семь лет.
Радости в его первой реакции было меньше, чем страха. В мемуарах он объясняет это без кокетства: «Несмотря на то, что меня пугал самый факт заказа к определенному сроку, — я еще не знал своих сил и боялся запоздать, — я все же дал согласие».
Всю зиму он работал с ожесточением и почти жил среди дягилевских сотрудников.
Фокин сравнил новый темп со старым в одной фразе: «Темп работы был совершенно не лядовский».
Композитор приходил к балетмейстеру с первыми набросками и наигрывал их. Балетмейстер тут же показывал ему сцены руками и телом.
Когда Стравинский принёс красивую русскую тему для выхода Ивана-царевича, Фокин попросил не давать её сразу целиком: пусть при появлении царевича на заборе прозвучат лишь отдельные нотки.
Забором в кабинете служило пианино. Фокин лез через него, спрыгивал, испуганно бродил по комнате, изображая царевича, потом царевну, потом Кощея с его поганой свитой.
Стравинский следил за ним и вторил ему обрывками мелодий.
Партитуру он сдал в срок.
Премьера «Жар-птицы» прошла 25 июня 1910 года на сцене Парижской оперы. За пультом стоял Габриэль Пьерне, Жар-птицу танцевала Тамара Карсавина, Ивана-царевича танцевал сам Фокин.
Автору к тому вечеру исполнилось двадцать восемь. День рождения он отметил восемью днями раньше.
Наутро он проснулся знаменитым. Дальше будут «Петрушка» и «Весна священная», скандалы, слава и долгая жизнь до 1971 года.
Если оглянуться на эту юность, удивляет не то, что студент-юрист стал великим композитором. Таких историй в искусстве хватает.
Удивляет цепочка.
Родители отправили сына на юридический факультет, чтобы у него была надёжная профессия. На этом самом факультете он познакомился с однокурсником, у которого оказался знаменитый отец. Знаменитый отец посмотрел его сочинения и не пришёл в восторг, но заниматься с ним согласился. И первым делом отсоветовал ему консерваторию.
Каждое звено тут выглядит как помеха: родительское упрямство, чужой строгий вердикт, запрет на нормальное музыкальное образование.
А вместе они дали то, чего консерватория дать не могла: шесть лет один на один с учителем, которого он потом называл своим духовным отцом, и полную свободу от школьных шаблонов.
Ещё одну деталь стоит заметить. Заказ на «Жар-птицу» достался Стравинскому, скорее всего, потому, что кто-то другой вовремя не написал ни одной ноты. Он этого в мемуарах не признал ни разу.
А вы бы согласились на такое: без диплома, без школы, зато с одним внимательным учителем на шесть лет?
