Паркет в большой комнате на Садовой клал Анатолий Шутков. Сам, в восемьдесят шестом году, за один отпуск и четыре выходных. Дубовую клёпку он доставал через знакомого на мебельной фабрике, пачками по двадцать штук, и полгода держал её на балконе, чтобы просохла. Клал ёлочкой, на мастику, каждую дощечку подбивал киянкой через деревянный брусок, чтобы не поцарапать торец. Потом три вечера шкурил вручную и покрыл лаком в два слоя.
Валентина тогда ходила беременная Леной и всё ворчала, что в квартире не продохнуть от запаха. Толя открывал окна, выносил её с дочкиной кроваткой к матери и снова ползал на коленях по полу. Когда закончил, лёг посреди комнаты на спину, раскинул руки и сказал:
— Валь, ты посмотри. Он же тёплый.
Пол и правда был тёплый. Медового цвета, с рисунком, похожим на рыбью чешую, если смотреть от двери. Тридцать лет Шутковы по нему ходили, двигали стол на праздники, Лена училась на нём ползать, потом кататься на роликах, за что получала от отца. Раз в несколько лет Толя натирал его мастикой, и в доме два дня пахло воском.
Толи не стало шесть лет назад. Валентина Петровна прожила одна на Садовой ещё год, потом дочь уговорила её переехать к ним, в соседний микрорайон, помогать с внучкой. Квартиру решили сдавать. Пенсия у Валентины Петровны была семнадцать тысяч, и двадцать пять за двушку в старом кирпичном доме у парка были для неё деньгами серьёзными.
Первых жильцов она выбирала долго и придирчиво. Студентов не хотела, семью с собакой не хотела, молодую пару с младенцем пожалела, но тоже не взяла. А потом позвонил мужчина с тихим, очень вежливым голосом и спросил, можно ли к ней с пианино.
Так в квартиру въехал Аркадий Львович Зимин. Шестьдесят лет, сухой, седой, в клетчатом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Концертмейстер детской музыкальной школы номер два, той, что за рекой. Сорок лет за роялем, из них тридцать за чужими спинами: он аккомпанировал скрипачам, виолончелистам, домристам, маленьким певицам в бантах.
— Играю только до девяти вечера, — сказал он Валентине Петровне на пороге. — И никогда по воскресеньям утром. Соседи не пожалуются, обещаю.
— А инструмент у вас тяжёлый? — спросила она, глядя на пол.
— Пианино «Беларусь», семьдесят девятого года. Купил с первой зарплаты. Весит прилично, но я поставлю его на подставки. У меня есть специальные, резиновые.
Залог Валентина Петровна взяла как за месяц, двадцать пять тысяч. Так делали все. Договор она напечатала у Лены на работе и вписала туда отдельной строкой: «Наниматель обязуется беречь паркетное покрытие».
Четыре года Аркадий Львович прожил на Садовой. Платил день в день, двадцатого числа, всегда наличными, в белом конверте, на котором аккуратным почерком было написано: «В. П. Шутковой. За …» и месяц. Соседка снизу, Зоя Ильинична, бывшая учительница литературы, сначала насторожилась, а через месяц уже выходила с табуреткой на лестничную площадку, когда сверху начинали играть.
— Валя, у тебя там Шопен живёт, — сказала она однажды. — Я за семьдесят лет столько Шопена не слышала.
Валентина Петровна заходила раз в месяц, за конвертом. Каждый раз смотрела на пол. Пол был в порядке. У двери Аркадий Львович постелил резиновый коврик, обувь снимал ещё на лестнице, в комнате ходил в шерстяных носках. Пианино стояло у дальней стены, между окном и книжным шкафом. Под ногами у него действительно лежали круглые чёрные подставки, похожие на хоккейные шайбы.
В конце августа он позвонил и попросил разрешения съехать раньше срока. Сестра Аркадия Львовича, старше его на семь лет, перенесла инсульт, и он перебирался к ней, на другой конец города, чтобы быть рядом.
— Я понимаю, что договор до декабря, — сказал он. — Если нужно, заплачу за месяц вперёд, пока вы ищете новых жильцов.
— Не нужно, — ответила Валентина Петровна. — Съезжайте, раз так.
Пианино выносили четверо грузчиков в синих комбинезонах. Валентина Петровна стояла в коридоре и смотрела, как они на ремнях протаскивают тёмный лакированный корпус через дверной проём, как один из них чертыхается, и Аркадий Львович тихо просит его быть аккуратнее с косяком. Когда за ними хлопнула дверь подъезда, она вошла в большую комнату.
У дальней стены, там, где четыре года стояло пианино, на медовом паркете остались четыре вмятины. Круглые, размером с пятирублёвую монету, глубиной в ноготь. Две ближе к стене и две впереди. Лак вокруг каждой пошёл мелкой сеткой трещинок. Одна вмятина приходилась прямо на стык двух дощечек, и край одной из них чуть приподнялся.
Валентина Петровна опустилась на корточки и провела по вмятине пальцем.
Аркадий Львович вернулся за последней коробкой с нотами и застал её так.
— Подставка треснула, — сказал он виновато. — Задняя левая. Года два назад, я и не заметил сразу. А передние, видно, продавились за столько лет. Валентина Петровна, я вам всё сделаю. У меня есть знакомый циклёвщик, хороший, он у нас в школе зал делал. Отциклюем всю комнату, покроем заново. За мой счёт, разумеется.
— Отциклюем, — повторила Валентина Петровна, не вставая.
— Он снимет верхний слой, и вмятин не будет видно. Будет как новый.
— Как новый, — сказала она и поднялась. — Мне не надо как новый, Аркадий Львович. Этот пол Толя клал. Своими руками, каждую дощечку. Ваш циклёвщик снимет то, что он клал. И лак будет другой, и цвет будет другой. Я этого не хочу.
— Тогда как же…
— Залог я оставляю. Вы договор читали. Там про паркет отдельной строкой.
Аркадий Львович помолчал. Снял очки, протёр их краем пиджака и снова надел.
— Валентина Петровна, — сказал он негромко. — Я ведь не отказываюсь. Я предлагаю исправить.
— А я не хочу, чтобы исправляли. Я хочу, чтобы было как было. Как было уже не будет. Значит, залог мой.
Он кивнул. Достал из кармана связку ключей, положил её на трюмо в прихожей, рядом с белым конвертом, в котором лежала плата за последний месяц. Взял коробку с нотами.
— Как скажете, — сказал он уже в дверях. — До свидания. Спасибо вам за четыре года.
Зоя Ильинична стояла на площадке, держась за перила. Она всё слышала, двери в этом доме были деревянные и тонкие.
— Валя, — сказала она, когда шаги Аркадия Львовича стихли внизу. — Зря ты так. Он же не нарочно.
— Нарочно или не нарочно, а пол испорчен.
— Испорчен, — Зоя Ильинична покачала головой. — Он тебе четыре года Шопена играл. Бесплатно. Мне.
— Тебе и играл, — отрезала Валентина Петровна и закрыла дверь.
Вечером она рассказала всё Лене. Дочь резала огурцы на салат и долго молчала.
— Мам, по договору ты права, — сказала Лена наконец. — Но он же предлагал сделать. Нормальный циклёвщик это за день уберёт.
— Нормальный циклёвщик снимет полмиллиметра папиного пола.
— Папа бы сам первый сказал: циклюйте.
— Ты не знаешь, что бы сказал папа, — ответила Валентина Петровна, и Лена больше к этому не возвращалась.
Циклевать Валентина Петровна так и не стала. Позвала одного мастера посмотреть, тот поцокал языком и назвал цену: тридцать восемь тысяч за комнату, с лаком. Она отказалась. Купила в строительном магазине баночку воскового карандаша медового оттенка и сама замазала трещинки вокруг вмятин. Получилось плохо, воск лёг пятнами. Тогда она постелила у дальней стены палас, серо-зелёный, с бахромой, оставшийся от матери.
В ноябре в квартиру въехала молодая пара, Олег и Настя. Про палас они ничего не спросили. Настя только сказала, что он немного не в стиле, и Валентина Петровна ответила, что так надо.
Двадцать пять тысяч она положила на книжку. Тратить их почему-то не хотелось. Раз или два она ловила себя на том, что думает об этих деньгах как о чужих, и сердилась. Пол испорчен, деньги её, всё по договору. Зоя Ильинична при встречах здоровалась суше обычного.
Внучке Соне было двенадцать. Пятый год она училась в первой музыкальной школе по классу скрипки, у Марины Викторовны Ганиной, и с осени готовилась к областному конкурсу юных исполнителей. Конкурс назначили на первое воскресенье марта, в филармонии областного центра. Соня играла концерт Ридинга си минор, первую часть, ту самую, которую в каждой музыкальной школе знают по первым трём нотам.
Валентина Петровна водила её на занятия по вторникам и пятницам. Сидела в коридоре на банкетке, вязала и слушала, как за дверью Марина Викторовна раз за разом останавливает Соню на одном и том же месте.
— Ещё раз с четвёртой цифры. Не дави на смычок, он сам пойдёт.
На последних репетициях к ним присоединялась концертмейстер Ольга Николаевна, полная весёлая женщина с ярко-красным маникюром. Она играла партию фортепиано, и Ридинг из упражнения превращался в музыку. Соня при ней играла лучше, это слышала даже Валентина Петровна, которая не отличала Ридинга от Вивальди.
В понедельник, за шесть дней до конкурса, Ольга Николаевна поскользнулась на обледеневшем крыльце собственного подъезда. Перелом лучезапястного сустава, гипс на шесть недель.
Марина Викторовна позвонила Лене вечером того же дня. Голос у неё был такой, будто она звонит из больницы.
— Елена Анатольевна, я обзвонила всех. Всех концертмейстеров в городе. Трое едут на тот же конкурс со своими учениками, у них по пять-шесть человек, они физически не успеют выучить ещё одну программу. Двое болеют. Одна в декрете. Из третьей школы пианистка вообще уехала в Москву.
— И что теперь? — спросила Лена, включив громкую связь. Валентина Петровна стояла рядом с полотенцем в руках.
— Есть один человек. Опытный, очень сильный, ему Ридинг играть с листа не нужно, он его сам двадцать раз проходил. Из второй музыкалки. Его класс в этом году на конкурс никого не везёт, так что он свободен.
— Так звоните ему!
— Я звонила. Он сказал, что согласен посмотреть девочку, но по оплате и по времени будет договариваться с семьёй напрямую. Так у него принято. Я вам продиктую номер. Аркадий Львович Зимин.
Полотенце у Валентины Петровны в руках застыло.
Лена медленно повернулась к матери. Дочь знала эту фамилию. Полгода назад, на кухне, над салатом.
— Записываю, Марина Викторовна, — сказала Лена в телефон и не стала ничего записывать. — Спасибо. Мы позвоним.
Она положила трубку. На кухне было слышно, как в комнате Соня разыгрывается, гоняет гамму си минор вверх и вниз.
— Мам, — сказала Лена.
— Я слышала.
— Это же он. Твой.
— Он не мой. Он жилец.
— Мам, он у тебя залог не забрал. Двадцать пять тысяч. А ты ему даже ремонт сделать не дала.
— Не напоминай.
— Я не напоминаю, я думаю, как ему звонить. Что я скажу? «Здравствуйте, это дочь той женщины, которая…» — Лена махнула рукой. — Он нас пошлёт и будет прав.
Валентина Петровна повесила полотенце на ручку духовки. Аккуратно, ровно, как делала всегда. Потом выпрямилась.
— Ты не будешь звонить, — сказала она. — Позвоню я.
— Мам…
— Я его выгнала с двадцатью пятью тысячами, мне и звонить.
Она ушла в комнату, закрыла за собой дверь и села на край кровати. Телефон она держала обеими руками, как держат горячую чашку. Номер Аркадия Львовича у неё сохранился, записанный четыре года назад: «Зимин, пианино». Она долго смотрела на эти два слова.
За стеной Соня перестала играть гаммы и начала Ридинга. Первые три ноты, те самые. Потом сбилась на четвёртой цифре, вздохнула так, что было слышно через стену, и начала снова.
Валентина Петровна нажала вызов.
Гудок. Второй. Третий. Она уже решила, что он не возьмёт, и почти обрадовалась этому, когда в трубке щёлкнуло.
— Слушаю, — сказал знакомый тихий голос.
— Аркадий Львович, — сказала она и откашлялась. — Это Шуткова. Валентина Петровна. С Садовой.
В трубке стало тихо. Секунду, две, пять. Валентина Петровна слышала, как где-то у него в квартире тикают часы и как кто-то, наверное сестра, спрашивает из другой комнаты: «Аркаша, кто там?»
— Я помню, Валентина Петровна, — сказал он наконец. — Вы насчёт Сони, ученицы Ганиной? Марина Викторовна мне фамилию назвала. Я так и подумал, что Шуткова не случайно.
— Насчёт Сони. Это моя внучка.
— Понятно.
Она набрала воздуха.
— Аркадий Львович, я хотела сначала про залог…
— Ноты у вас есть? — перебил он, всё так же негромко. — Партия фортепиано, не скрипичная. У Ольги Николаевны должен быть экземпляр, но она в гипсе, ей не до того.
— Есть, наверное. Я узнаю.
— Узнайте. Пусть ваша дочь завезёт их сегодня, до девяти, я на Лесной, дом шесть, квартира сорок. Завтра в четыре первая репетиция, во второй школе, четырнадцатый класс. Пусть девочка возьмёт с собой канифоль, у нас в классе холодно, струны садятся.
— Аркадий Львович, а оплата…
— Завтра в четыре, — повторил он. — Всего доброго, Валентина Петровна.
И положил трубку.
Она ещё долго сидела с телефоном на коленях. Потом вышла на кухню и сказала Лене:
— Ноты ему нужно отвезти. Сегодня. Лесная, шесть.
— И всё? Он согласился? Что он сказал про деньги?
— Ничего не сказал.
— Вообще ничего?
— Сказал, что в классе холодно и чтобы Соня взяла канифоль, — ответила Валентина Петровна и вдруг села на табуретку, потому что ноги её не держали.
Во вторую музыкальную школу Соню повела она сама. Школа помещалась в старом двухэтажном купеческом доме за рекой, с чугунной лестницей и скрипучими половицами. Четырнадцатый класс оказался угловым, с высоким окном и старым коричневым роялем «Красный Октябрь». В классе и правда было прохладно. На подоконнике стоял электрический обогреватель, повёрнутый к роялю, а не к стулу.
Аркадий Львович за полгода похудел ещё сильнее. Тот же клетчатый пиджак, те же заплатки на локтях. Он поздоровался с Соней за руку, как со взрослой, а Валентине Петровне просто кивнул.
— Вы можете остаться, — сказал он. — Только сядьте вон туда, к двери. Девочкам при бабушках сначала неловко, потом проходит.
Валентина Петровна села на стул у двери и достала вязание. Но вязать не стала.
Он сыграл вступление. Соня вступила неуверенно, на полтакта позже, и он не остановил её, а как будто подождал внутри музыки, чуть растянул аккорд, и они встретились. Дальше она пошла смелее. На четвёртой цифре, там, где у Марины Викторовны Соня всегда спотыкалась, он вдруг убрал звук почти до шёпота, и Соня, не заметив сама, сыграла это место чисто.
— Вот, — сказал Аркадий Львович, когда они закончили. — Здесь не надо торопиться. Здесь она в первый раз вздыхает. Ты слышишь? Как будто человек долго бежал и остановился.
— Кто она? — спросила Соня.
— Музыка, — сказал он. — Давай ещё раз с начала.
Валентина Петровна сидела у двери и смотрела на его руки. Сухие, с выступающими венами, с коротко остриженными ногтями. Они не лежали на клавишах, а как будто держали их на весу. И она вдруг вспомнила, как поднималась по лестнице на Садовой двадцатого числа каждого месяца, за конвертом. Как ещё на втором этаже слышала сверху музыку. Как Зоя Ильинична сидела на табуретке у своей двери, закрыв глаза, и махала ей рукой: тише, не звони пока, дай доиграет. И как она, Валентина Петровна, стояла на площадке и ждала, держа палец у кнопки звонка. Иногда минут по десять.
Она тогда ни разу не подумала, что это четыре года. Каждый вечер до девяти. Четыре года музыки в комнате, где Толя когда-то лёг на спину посреди нового пола и сказал, что он тёплый.
Толя играл на баяне. Плохо, по слуху, «Подмосковные вечера» и «На сопках Маньчжурии». И очень хотел, чтобы Лена пошла в музыкальную школу. Лена не пошла, ей больше нравилось кататься на роликах по папиному паркету.
Репетиций было пять, каждый день до самой субботы. Валентина Петровна водила Соню на все. На третий день она принесла Аркадию Львовичу банку малинового варенья, и он взял, поблагодарил и поставил на подоконник, рядом с обогревателем. На четвёртый попыталась заговорить про деньги прямо в коридоре.
— После конкурса, — сказал он и ушёл в класс.
В воскресенье в филармонии областного центра было шумно и душно. В коридорах разыгрывались десятки детей, скрипки, виолончели, флейты, всё сразу. Соня побледнела ещё в автобусе и до самого выхода не выпускала руку бабушки. Аркадий Львович появился за полчаса, в чёрном костюме, которого Валентина Петровна у него никогда не видела. Он ничего не стал говорить Соне про ноты. Он спросил, ела ли она утром, и дал ей шоколадку.
Соня играла одиннадцатой. Валентина Петровна сидела в шестом ряду рядом с Леной и не дышала. Вступление. Первые три ноты. Четвёртая цифра. Там, где музыка в первый раз вздыхает, Соня не торопилась.
Вечером объявили результаты. Соне дали диплом лауреата второй степени. Первую получил мальчик из областного центра, который, по словам Марины Викторовны, играл с пяти лет по шесть часов в день.
Лена плакала в коридоре и обнимала дочь. Марина Викторовна тоже плакала. Соня держала диплом обеими руками и спрашивала, можно ли его не складывать.
Аркадий Львович стоял у окна в конце коридора и надевал пальто. Валентина Петровна подошла к нему. В сумке у неё лежал белый конверт. Двадцать пять тысяч с книжки и ещё десять, отложенные с пенсии за эту неделю.
— Аркадий Львович, — сказала она. — Возьмите. Тут залог. И за репетиции.
Он посмотрел на конверт. Не взял.
— За репетиции с конкурсантами мне платит школа, — сказал он. — Марина Викторовна оформила всё через свою администрацию, я попросил. Так что за репетиции вы мне ничего не должны.
— А залог?
— А залог, Валентина Петровна, был за пол. Вы пол циклевали?
— Нет.
— Почему?
Она помолчала. Где-то в глубине коридора кто-то из детей пробовал на скрипке «Чижика-пыжика», сбивался и начинал снова.
— Не смогла, — сказала она. — Мастер пришёл, а я не смогла. Палас постелила.
Аркадий Львович кивнул, будто именно этого и ждал.
— Тогда вмятины на месте, и залог ваш. Всё по договору, — он чуть улыбнулся, впервые за всю неделю. — Я тогда обиделся не из-за денег. Я обиделся, что вы решили, будто я вашего мужа не уважаю. Я ведь подставки для того и купил, чтобы его пол не трогать. Не уберёг. Это правда.
— Возьмите, — повторила она.
— Купите Соне смычок, — сказал он. — Хороший, лёгкий, не фабричный. Её смычок для Ридинга тяжеловат, она поэтому на четвёртой цифре давит. Марина Викторовна подскажет, у кого спросить. Вот на это двадцати пяти тысяч как раз хватит.
Он застегнул пальто, кивнул ей и пошёл к лестнице. На повороте обернулся.
— Зое Ильиничне привет передавайте. Если она ещё на Садовой.
— На Садовой, — сказала Валентина Петровна. — Передам.
Смычок купили через две недели, у мастера, которого посоветовала Марина Викторовна. Соня говорит, что он лёгкий, как карандаш.
А в апреле Валентина Петровна приехала на Садовую за платой и попросила у Олега с Настей разрешения зайти в большую комнату. Она отогнула край серо-зелёного паласа у дальней стены и долго смотрела на четыре круглые вмятины в медовом дубе. Потом свернула палас в рулон.
— Валентина Петровна, может, отциклевать? — осторожно спросил Олег. — Я могу мастера найти.
— Не надо, — ответила она. — Это от пианино.
Палас она увезла с собой. По дороге зашла к Зое Ильиничне на второй этаж и передала ей привет.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
