Первый раз кролик перепрыгнул через ботинок Степана Гребнева в шесть утра, во дворе склада, между поддонами с цементом.
Степан тогда ещё не знал, что это кролик. Он пришёл на смену раньше всех, как обычно, открыл ворота и увидел под крайним поддоном что-то белое. Решил, что ветер загнал туда пакет. Наклонился, а пакет поднял голову и посмотрел на него. Голова была белая, левое ухо чёрное, и вокруг левого глаза шло чёрное пятно, будто кто-то надел зверю монокль.
— Ты откуда такой взялся? — спросил Степан.
Кролик ничего не ответил. На нём была красная шлейка, грязная, с обрывком поводка. Карабин на конце поводка лопнул пополам. Кролик дрожал мелкой дрожью, но не убегал, только прижимал уши к спине.
Степан весил сто десять килограммов, двадцать лет таскал мешки, доски и плитку и с животными дела не имел никогда. Даже кота у него не было. Он присел на корточки, вытянул руку и подождал. Кролик понюхал его пальцы, пахнущие куревом и рабочими перчатками, и отвернулся. Тогда Степан, сам не зная зачем, хлопнул в ладоши два раза: хотел, наверное, шугануть голубей, которые расхаживали тут же, у ворот.
Голуби не шелохнулись. А кролик развернулся, коротко разбежался и перемахнул через его ботинок сорок пятого размера. Приземлился с другой стороны, сел и посмотрел снизу вверх, как будто ждал, что ему скажут «молодец».
— Ну ты даёшь, — сказал Степан.
Так всё и началось. Четырнадцать месяцев назад, в середине августа.
Склад стройматериалов стоял на окраине, у самого Северного парка, и отделял его от парка один бетонный забор. Откуда в парке взялся домашний кролик в шлейке, было понятно и без объяснений: гуляли с ним, и что-то пошло не так. Степан посадил найдёныша в пустую коробку из-под плитки, налил воды в крышку от термоса и пошёл к начальнику.
— Олег Петрович, тут такое дело, — сказал он. — Кролик.
Начальник склада оторвался от накладных.
— Какой ещё кролик, Гребнев?
— Белый. Потерялся чей-то. Повешу объявление на ворота, пусть посидит пока у нас в бытовке.
Олег Петрович посмотрел в окно, на ворота, на Степана, потом снова в накладные.
— Пусть сидит, — сказал он. — Только чтобы провода не грыз.
Объявление Степан написал от руки, крупными печатными буквами, и повесил на ворота склада. Второе отнёс на остановку у парка, третье дал жене Рафика, водителя погрузчика, и та выложила его в районный чат. Указал телефон. Подождал неделю. Никто не позвонил. Подождал ещё. Позвонил один раз мужчина, спросил, сколько кролик весит и почём Степан его отдаст на мясо. Степан положил трубку и больше на незнакомые номера в тот день не отвечал.
Через месяц он отвёз кролика к ветеринару на соседнюю улицу. Ветеринар, молодая девушка с косой, осмотрела зверя, послушала, пощупала живот и сказала, что это самец, ему года два, он здоров и ухожен.
— Домашний, — сказала она. — Видно, что жил в квартире. Шлейку носить приучен, людей не боится. Искать его, конечно, ищут. Но если месяц никто не объявился…
Она не договорила. Степан понял и так.
Кролика он забрал к себе, в однокомнатную квартиру на третьем этаже пятиэтажки в двух кварталах от склада. Жил Степан один уже шестой год, после развода. Готовил на два дня вперёд, по вечерам смотрел хоккей и разговаривал разве что с телевизором. Теперь разговаривать стало с кем. Кролика он назвал Тимохой. Почему Тимохой, объяснить не мог. Посмотрел на него и понял, что Тимоха.
Тимоха жил под столом на кухне, грыз сено, которое Степан покупал в зоомагазине мешками, и по утрам будил его, топая задними лапами по линолеуму. Но главное открылось через пару недель. Стоило Степану два раза хлопнуть в ладоши, кролик разбегался и прыгал. Через что угодно. Через тапок, через табуретку, положенную на бок, через свёрнутый ковёр. Один раз прыгнул через пылесос и сам, кажется, этому удивился.
Степан стал брать его на работу. В обед, когда склад затихал, он выносил Тимоху во двор и раскладывал на асфальте препятствия: доску на двух кирпичах, черенок от лопаты на ведрах, пустой поддон. Хлопал два раза. Тимоха прыгал.
Мужики со склада сначала ржали.
— Гребень, тебе бы штангу тягать, а ты с зайчиком в чехарду играешь, — сказал Рафик и чуть не уронил с вилки погрузчика упаковку плитки.
— Он не зайчик, — ответил Степан. — Он кролик.
— А есть разница?
Разницу Степан сам узнал только потом. А тогда просто поставил черенок на два ведра повыше и хлопнул в ладоши. Тимоха перелетел и через него.
Рафик заглушил погрузчик и вылез из кабины.
Через неделю на обеденные прыжки выходил смотреть весь склад. Кладовщица тётя Люба приносила из дома морковную ботву. Водитель Гена спорил с Рафиком на пачку сигарет, возьмёт Тимоха сорок сантиметров или нет. Тимоха взял сорок пять. Гена отдал сигареты и сказал, что это нечестно, потому что кролик разбегался по ветру.
Однажды Рафик пришёл на смену с телефоном и сунул его Степану под нос.
— Смотри. Это не мы одни дураки.
На экране по зелёному газону бежала рыжая крольчиха в шлейке, а за ней на поводке шла девушка в спортивном костюме. Крольчиха прыгала через низкие полосатые барьеры, один за другим, легко, как будто её подбрасывали снизу. Рафик рассказал, что называется это кроличий конкур. Придумали его шведы ещё в семидесятых, и теперь по всей Европе устраивают чемпионаты. Есть прыжки в высоту, есть в длину, есть полоса из десяти барьеров на время.
— Рекорд знаешь какой? — спросил Рафик. — Датская крольчиха прыгнула почти на метр. Метр, Гребень! Это тебе по пояс.
Степан посмотрел видео три раза. Потом вечером ещё пять. Потом нашёл в интернете, что в их области тоже есть клуб. Маленький, человек на двадцать, собираются по воскресеньям в манеже сельхозколледжа, а раз в год, в октябре, проводят открытый чемпионат.
В первое воскресенье он пришёл туда с Тимохой в переноске и встал у двери, не зная, куда себя деть. В манеже на опилках были расставлены лёгкие барьеры из белых реек. Вокруг них ходили с кроликами на поводках девочки-школьницы, две студентки и одна бабушка в спортивном костюме. Мужчин не было ни одного. Все обернулись на Степана, и в манеже стало тихо.
К нему подошла женщина лет пятидесяти пяти, сухая, подтянутая, с короткой стрижкой и свистком на шнурке. Это была Ирина Олеговна Шаталова, главный судья и председатель клуба. Тридцать лет она проработала кинологом, дрессировала служебных собак, а на пенсии завела кроликов и, как она сама говорила, нашла себе работу потруднее.
— Вы к кому? — спросила она.
— Я вот, — сказал Степан и открыл переноску. — С ним.
Ирина Олеговна посмотрела на Тимоху, на его чёрное ухо и монокль.
— Порода?
— Не знаю. Нашёл.
— Сколько прыгает?
— Сорок пять. На складе.
— На складе, — повторила Ирина Олеговна без всякого выражения. — Ну, покажите.
Степан поставил кролика перед барьером и растерялся: тут не было ни кирпичей, ни черенков, а были аккуратные белые планки на стойках, и смотрели на него двадцать человек. Он хлопнул два раза. Тимоха не двинулся. Степан хлопнул снова, громче, и почувствовал, что краснеет до самой шеи. Кто-то из девочек хихикнул.
Тимоха понюхал опилки, почесал ухо задней лапой. А потом вдруг разбежался и прыгнул. Не через барьер, перед которым стоял, а через соседний, высокий, который был выставлен для старших кроликов.
Ирина Олеговна подошла и посмотрела на рулетку на стойке.
— Пятьдесят два, — сказала она. — С места, без подготовки. Хлопать будете в другом месте, у нас сигнал голосом. Приходите в воскресенье к десяти. Поводок купите нормальный, этот ваш обрывок выбросьте.
Так Степан Гребнев стал единственным мужчиной в областном клубе кроличьего конкура.
Он ездил туда каждое воскресенье весь год. Купил новый поводок, лёгкий, и выучил правила: за сбитую планку штраф, за три отказа подряд снимают с полосы, тянуть кролика за поводок нельзя, можно только идти рядом и подсказывать. Дома, в однокомнатной квартире, он поставил барьеры из пластиковых труб от водопровода и обрезков бамбуковой удочки. Сигнал голосом Тимоха так и не принял. Он прыгал только на два хлопка, и Ирина Олеговна в конце концов махнула рукой.
— Хлопайте, — сказала она. — Раз у вас такая школа.
К лету Тимоха брал шестьдесят сантиметров. На отборочных соревнованиях в сентябре он прошёл полосу без единой сбитой планки, и фотограф с областного новостного сайта снял его в прыжке: белый кролик в красной шлейке летит над планкой, а за ним стоит огромный мужик в рабочей куртке и растерянно улыбается. Снимок назывался «Грузчик и его чемпион». Его перепостили больше тысячи раз. Мужики на складе распечатали фотографию и повесили в бытовке над чайником.
Чемпионат проходил в последнюю субботу октября, в том же манеже. Приехало сорок с лишним участников из трёх областей. Склад явился почти в полном составе: Рафик с женой, тётя Люба с термосом, Гена, который снова принимал ставки, и даже Олег Петрович, который сказал, что приехал проверить, на что тратится рабочее обеденное время.
Тимоха прошёл полосу вторым по времени и чисто. Оставались прыжки в высоту, финал, в котором решалось всё. Ирина Олеговна объявила перерыв пятнадцать минут, пока судьи выставляют стойки.
Степан сидел на скамейке у края манежа, Тимоха лежал у него на коленях, вытянув задние лапы, как пёс у камина. Рафик принёс ему из буфета морковку.
Тут к судейскому столу и подошла женщина.
На вид ей было лет сорок. Пальто нараспашку, шарф сбился набок, в руке телефон. За ней шла девочка лет тринадцати, худенькая, в зелёной куртке, с длинной русой косой. Женщина что-то сказала Ирине Олеговне и показала на Степана. Ирина Олеговна посмотрела в их сторону и поднялась.
Степан почувствовал это раньше, чем понял. Тимоха у него на коленях вдруг перестал жевать, поднял голову и повернул оба уха в сторону стола.
Женщина подошла прямо к скамейке.
— Это наш кролик, — сказала она громко, на весь манеж. — Его зовут Пломбир. Он пропал у нас четырнадцать месяцев назад. Вы его украли.
В манеже замолчали. Девочки с кроликами у барьеров обернулись. Тётя Люба так и застыла с крышкой от термоса в руке.
Степан встал. Тимоху он прижал к груди, и кролик уткнулся мордой ему в куртку.
— Я его не крал, — сказал Степан. — Я его нашёл. Под поддоном, во дворе склада. В августе. В шесть утра.
— Нашли и оставили себе, — ответила женщина. — Очень удобно.
— Я объявления вешал! На воротах, на остановке, в чате. Месяц ждал. Никто не позвонил.
— А мы весь парк обклеили! — Голос у женщины сорвался. — Каждый столб! Мы три недели после работы ходили по кустам с фонариком, звали его! Ребёнок по ночам плакал! А вы, значит, его спрятали, научили прыгать, а теперь грамоты получаете?
— Мама, — тихо сказала девочка и потянула её за рукав.
Женщина не услышала. Она подняла телефон и стала листать фотографии, тыча экраном Степану в лицо: белый кролик на подоконнике, белый кролик в коробке с новогодним бантом, белый кролик на руках у девочки помладше, с короткой стрижкой.
— Вот! Вот он! Чёрное ухо, пятно вокруг глаза. Это он!
Степан смотрел на фотографии и чувствовал, как внутри всё холодеет. Кролик на фото был похож. Очень похож. Но белых кроликов с чёрными ушами он за этот год насмотрелся и в зоомагазине, и на рынке.
— Таких полгорода, — сказал он хрипло. — Белый, ухо чёрное. Их на рынке по пятьсот рублей продают.
— Таких, может, и полгорода, — отрезала женщина. — А Пломбир один.
Рафик подошёл и встал рядом со Степаном, плечом к плечу. С другой стороны подтянулись Гена и Олег Петрович. Получилось так, будто склад выстроился стенкой. Женщина оглянулась на них и прижала к себе девочку.
— Я сейчас полицию вызову, — сказала она. — Пусть разбираются.
— Полицию не надо, — сказала Ирина Олеговна. Она стояла рядом всё это время и молчала, а тут шагнула вперёд и встала между ними, маленькая, сухая, со свистком на груди. — Полиция у нас будет разбираться до весны. Документов на кролика нет ни у кого из вас. У вас, Наталья, фотографии. У Степана год жизни с ним и протоколы соревнований. А у меня через двенадцать минут финал.
— И что вы предлагаете? — спросила женщина. Её, выходит, звали Наталья.
Ирина Олеговна тридцать лет проработала с собаками и в человеческие слова, видимо, верила меньше, чем в собачьи.
— Спросим у него, — сказала она. — Сажаем кролика на середину манежа. Вы встаёте с одной стороны, Степан с другой. Зовёте. К кому пойдёт, тот и хозяин. Согласны?
Наталья кивнула сразу. Степан помедлил. Он вдруг понял, что боится. Не того, что Тимоха пойдёт к этой женщине, а того, что он не пойдёт ни к кому. Кролики не собаки. Кролик может сесть посреди манежа и умываться, пока не кончится чемпионат.
— Согласен, — сказал он.
Манеж расчистили. Девочки унесли своих кроликов к стене, зрители встали полукругом. Ирина Олеговна отмерила шагами середину и поставила там Тимоху. Наталья с дочерью отошли к одной стене, Степан к противоположной. Метров десять до каждого.
Тимоха сидел на опилках. Повёл чёрным ухом в одну сторону, белым в другую.
— Пломбир! — позвала Наталья. Она присела на корточки и протянула руки. — Пломбирчик, иди ко мне! Иди, маленький!
— Тимоха, — позвал Степан. Голос у него вышел глухой и чужой. — Тимоха, сюда.
Кролик посмотрел на одного, на другого. Сел столбиком, вытянулся во весь рост, и все в манеже увидели, как дрожит у него розовый нос. Потом опустился на четыре лапы и побежал.
Не к Наталье и не к Степану. Он пробежал мимо них обоих, вдоль стены, к ряду белых барьеров, которые судьи уже выставили для финала, и с ходу перемахнул через первый. Потом через второй. Потом через третий. Проскакал всю полосу до конца, без поводка и без команды, ни разу не задев планку, сел у последнего барьера и принялся умывать морду лапами.
Сначала засмеялся Гена. Потом Рафик. Потом засмеялся весь манеж, даже девочки у стены, и даже Ирина Олеговна, кажется, дёрнула уголком рта.
Наталья не смеялась. Она стояла, опустив руки, и смотрела на кролика.
А девочка в зелёной куртке, которая за всё это время не сказала ни слова, кроме «мама», отпустила мамин рукав и пошла через манеж. Шла медленно, как будто боялась спугнуть. Остановилась метрах в трёх от Тимохи, опустилась на одно колено и вытянула над опилками правую руку, низко, на высоте ладони от земли.
И хлопнула левой ладонью по колену. Два раза.
Степан вздрогнул так, что Рафик схватил его за локоть.
Тимоха перестал умываться. Он повернул голову, посмотрел на девочку, потом сорвался с места, разбежался и перепрыгнул через её вытянутую руку. Приземлился, развернулся, прыгнул через руку обратно. А потом забрался к ней на колено, ткнулся носом в рукав зелёной куртки и замер.
Девочка сидела не шевелясь. По лицу у неё текли слёзы, но она не вытирала их, чтобы не отпустить кролика.
— Хоп-хоп, — сказала она шёпотом. — Это у нас так называлось. Хоп-хоп.
Степан подошёл и сел рядом с ними прямо на опилки. Сто десять килограммов опустились тяжело, как мешок цемента.
— Это ты его научила? — спросил он. — Два хлопка?
Девочка кивнула. Её звали Вика. Мама достала телефон, полистала и молча протянула Степану. На видео, снятом в обычной комнате с обоями в цветочек, девочка помладше, лет одиннадцати, с короткой стрижкой, сидела на полу перед стопкой школьных учебников. Хлопала два раза по коленке, и белый кролик с чёрным ухом перелетал через учебники. «Хоп-хоп! — кричала девочка за кадром. — Мам, смотри, он через математику прыгнул!» Снято оно было два года назад.
Степан смотрел видео и молчал. Целый год он думал, что сам придумал этот сигнал. Что это у них с Тимохой такое своё, мужское, складское. А он, выходит, просто продолжал за кого-то начатое.
— Мы в тот день в Северный парк поехали, — сказала Наталья. Она тоже села на опилки, рядом с дочерью, и голос у неё стал совсем другой, усталый. — У Вики был день рождения, двенадцать лет. Пикник, торт, всё как положено. Пломбира взяли с собой, она без него никуда. Карабин лопнул, он испугался собаки и рванул в кусты. Мы до ночи искали. Потом три недели каждый вечер. Мы ведь за рекой живём, на том берегу. Объявления клеили у себя в районе, на сайт выложили, в наш чат.
— А я на этом берегу, — сказал Степан. — В свой чат. На ворота склада.
Они посмотрели друг на друга. Два объявления, два берега, один мост между ними. Четырнадцать месяцев.
— Я думал, вы его выбросили, — сказал Степан. — Честно. Наигрались и выбросили. Так бывает.
— А я думала, вы украли, — ответила Наталья. — Когда фотографию на сайте увидела, руки тряслись. Вика её неделю из рук не выпускала. Я… Вы меня извините. За «украли».
— И вы меня, — сказал Степан. — За «выбросили».
Ирина Олеговна кашлянула над ними. Она стояла с секундомером в руке и смотрела на часы над входом.
— Граждане, — сказала она. — Я всё понимаю. Но у меня финал. Гребнев, вы заявлены хендлером. Выходите или снимаетесь?
Степан поднялся. Отряхнул штаны от опилок. Посмотрел на Тимоху, который так и сидел у Вики на колене, и на Вику, которая боялась дышать. Потом отцепил от ремня поводок и протянул девочке.
— Пусть она ведёт, — сказал он Ирине Олеговне. — Если правила разрешают.
— Правила разрешают замену хендлера с согласия заявленного, — ответила Ирина Олеговна. Подумала и добавила: — Распишитесь в протоколе.
Степан расписался. Рука у него дрожала, подпись вышла кривая, как у школьника.
Финал в высоту шёл по кругу: планку поднимали на два сантиметра, у каждого кролика по три попытки на каждую высоту. Вика пристегнула поводок к красной шлейке, шлейка была уже другая, новая, Степан покупал её весной. На пятидесяти шести сантиметрах сошли двое. На шестидесяти сошла рыжая крольчиха из соседней области, прошлогодняя чемпионка. Остались Тимоха и серый вислоухий кролик девушки-студентки.
На шестидесяти двух Тимоха сбил планку. Вика побледнела. Степан у стены сжал кулаки так, что хрустнули костяшки.
— Не дёргай его, — сказал он через весь манеж. — Дай ему подумать. Он сам знает.
Вика отпустила поводок посвободнее, присела и хлопнула по колену два раза. Тимоха разбежался и взял шестьдесят два, не задев планку даже ухом.
Серый вислоухий не взял. Ирина Олеговна подняла планку на шестьдесят шесть, рекорд области. Вика оглянулась на Степана, и он кивнул ей. Два хлопка. Тимоха разбежался, оттолкнулся и пролетел над планкой. Приземлился на опилки, развернулся и сел столбиком, как будто спрашивал, что ещё нужно.
Склад заорал так, что в манеже зазвенели стёкла. Гена отдал кому-то все выигранные сигареты. Тётя Люба плакала в шарф. Олег Петрович, начальник склада, хлопал громче всех и потом говорил, что у него просто такие ладони.
На награждение Вика вышла с Тимохой на руках. Ирина Олеговна вручила ей розетку, грамоту и мешок сена, огляделась и сказала в микрофон:
— Хендлер-победитель приглашает на пьедестал тренера.
Степан не сразу понял, что это про него. Рафик толкнул его в спину.
Договорились они в тот же вечер, в буфете сельхозколледжа, за чаем из пластиковых стаканчиков. Пломбир-Тимоха едет домой, за реку, к Вике. Это даже не обсуждалось: Степан сам первым так сказал. А по субботам Наталья привозит Вику с кроликом через мост, во двор склада, где стоят настоящие барьеры. Олег Петрович разрешил. Сказал, что склад теперь вроде как спортивная база, и надо бы на неё грант попросить.
Первую неделю Степан возвращался домой и спотыкался взглядом о пустое место под кухонным столом. Сено так и стояло в мешке. По утрам никто не топал лапами по линолеуму, и он просыпался сам, в шесть, от тишины.
В субботу он вышел к воротам склада в половине девятого, хотя договаривались на десять. Наталья привезла Вику ровно к десяти. Тимоха выпрыгнул из переноски, оббежал двор, обнюхал каждый поддон, нашёл Степана и сел у его ботинка сорок пятого размера.
А потом перепрыгнул через него. Без всякого хлопка.
— Видите, — сказала Вика. — Он вас тоже помнит.
В клубном протоколе на новый сезон у кролика теперь два имени через дефис и два хендлера. Ирина Олеговна сначала говорила, что так не положено, а потом сказала, что раз кролик один, а прыгает за двоих, пусть будет.
В апреле Степан купил себе крольчонка. Маленького, серого, с белой звёздочкой на лбу. Выбирала Вика: долго сидела перед вольером на рынке, хлопала в ладоши и смотрела, кто из малышей поднимет голову. Подняли все, но один ещё и подпрыгнул. Его и взяли.
Назвать его Степан пока не успел. Мужики на складе зовут его Сменщиком.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
