Двенадцать лет зять чинил тёщину машину. Ездить на ней было некому.
В гараже у Нины Петровны стоял «Москвич». Синий, с дерматиновым салоном, с запахом бензина и нагретой пыли, который въелся в него намертво и не выветривался даже зимой.
Права у неё были. Формально. Сдавала когда-то давно, за компанию с подругой, и с тех пор не села за руль ни разу.
Машину водил муж, Виктор Сергеевич. Он умер за два года до того, как Лена вышла замуж, так что Андрей его не застал — только на фотографиях в серванте: коренастый, в клетчатой рубашке, с прищуром.
Каждую весну Андрей приезжал в гараж с ящиком инструментов.
Менял масло. Продувал карбюратор. Подкачивал колёса и проверял давление, хотя проверять было не для чего. Осенью снимал клеммы с аккумулятора, в апреле ставил обратно.
Один год он перебрал тормозные цилиндры. Другой — полгода искал по разборкам зеркало нужной модели и нашёл в соседней области, у мужика, который держал такой же «Москвич» на запчасти.
Тёща за это ни разу его не поблагодарила.
Она открывала гараж, отдавала ключ и уходила в дом. Ни чая, ни разговора, ни «спасибо». Через час возвращалась, забирала ключ и запирала ворота.
Лена злилась.
— Зачем ты с ней возишься? — говорила она каждый раз, когда Андрей возвращался с чёрными руками. — Она на ней не ездит. Не ездила ни дня. Продать — и всё, деньги ей нужнее.
— Ну попроси её продать, — отвечал Андрей.
Лена попробовала. Дважды.
Первый раз мать молча встала и вышла из комнаты. Второй раз — то же самое, только медленнее.
Больше не пробовали.
Андрей на эту тему вообще не разговаривал. У него было простое правило, которое он сформулировал ещё в первый год: если человек чего-то не объясняет, значит, объяснять нечего или не хочется. И то и другое — его право.
Он приезжал, чинил, уезжал.
Двенадцать лет.
На тринадцатую весну он приехал раньше обычного — в конце марта, потому что был отгул и потому что синоптики обещали тепло.
Ворота гаража оказались приоткрыты.
Изнутри тихо играло радио. Что-то старое, эстрадное, с оркестром.
Андрей заглянул.
Нина Петровна сидела за рулём.
Мотор не работал. Работала только магнитола, подключённая к аккумулятору, — та самая, которую он в позапрошлом году починил и не стал говорить, что менял в ней предохранитель.
Тёща сидела прямо, положив обе руки на руль, и смотрела вперёд, на глухую стену гаража.
На заднем сиденье лежал плед.
Она заметила его не сразу. Потом заметила, но не вздрогнула — просто чуть повернула голову.
— Рано ты в этом году, — сказала она.
— Тепло обещали.
Она кивнула и не пошевелилась.
Андрей постоял в дверях. Потом сделал то, чего не делал двенадцать лет: обошёл машину и сел на пассажирское.
Радио доиграло песню. Началась другая.
— Мы на ней в Ейск ездили, — сказала Нина Петровна, глядя вперёд. — Каждый июль. Двадцать один год подряд. Витя вставал в четыре, чтобы в жару не попасть.
Андрей молчал.
— Он мне никогда не давал за руль. Говорил: «Ты сиди, я довезу». — Она усмехнулась. — Я и не рвалась. Мне нравилось сидеть.
Плед на заднем сиденье был старый, с вытертой каймой.
— Он в этой машине сорок лет просидел, — сказала она. — А я рядом. Тут всё как было. Даже пахнет так же.
Она помолчала.
— Я сюда прихожу посидеть. Заведёшь музыку — и как будто едем.
Андрей посмотрел на приборную панель. Стрелки на нулях, стекло вымыто, коврик выбит.
Он двенадцать лет держал в порядке не машину.
— Я думала, ты спросишь, — сказала Нина Петровна. — Все спрашивали. Ленка спрашивала. Соседи спрашивали. Один ты ни разу.
— Не моё дело, — сказал Андрей.
Она наконец повернулась к нему.
— Вот поэтому я тебе ключ и отдаю.
Летом Андрей поставил в гараж старое кресло — из тех, что жалко выбросить. Нина Петровна сначала фыркнула, потом стала им пользоваться.
В сентябре она попросила его свозить её в Ейск. Один раз, посмотреть.
Он свозил. На своей машине — «Москвич» такую дорогу уже не потянул бы.
Всю дорогу туда она молчала. Всю дорогу обратно рассказывала.
А весной он опять приехал в гараж с ящиком инструментов.
Ездить на этой машине по-прежнему некому.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
