Двенадцать лет каждую среду тесть ходил на почту и отправлял один и тот же перевод. Всегда одна сумма, всегда один адрес.
Андрей женился на Свете и переехал к её родителям — на первое время, пока копили на своё. «Первое время» растянулось на четыре года.
Тесть, Иван Фёдорович, работал сменами на автобазе. Человек он был молчаливый, с руками в мазуте, которые не отмывались до конца никогда.
По средам он обязательно выкраивал час.
Брал старую барсетку и шёл на почту в конце улицы.
Возвращался, вешал куртку на крючок и ужинал как ни в чём не бывало.
Света говорила, что так было всегда, сколько она себя помнит. Отца просила объяснить, он отмахивался:
— Мои деньги. Куда хочу, туда и посылаю.
Однажды Андрей увидел на подоконнике квитанцию.
Сумма — две тысячи. Адрес — райцентр в двухстах километрах, улица и дом семь. Имени получателя не было вовсе, стояло название учреждения, сокращённое до аббревиатуры.
Света перепугалась.
В новостях как раз тогда без конца рассказывали, как пожилых людей вводят в заблуждение по телефону и они годами переводят кому-то всю пенсию.
Она попыталась поговорить. Иван Фёдорович впервые за долгие годы повысил голос:
— Свет, ты хоть раз видела, чтобы я у вас копейку взял? Вот и не лезь.
Разговор кончился хлопнувшей дверью и двумя днями молчания в квартире.
Тогда Андрей никому ничего не сказал и в свой выходной сел в машину.
Двести километров по трассе, потом поворот на грунтовку, потом посёлок с водонапорной башней и магазином.
Дом номер семь оказался длинным двухэтажным зданием с недавно крашеными окнами. Во дворе стояли качели и футбольные ворота без сетки.
На фасаде висела вывеска: школа-интернат.
Андрей постоял у ворот минут пять, потом всё-таки зашёл.
Женщина в кабинете завхоза выслушала его, посмотрела фамилию в тетради и сказала:
— Иван Фёдорович? Знаем, конечно. Он у нас двенадцать лет.
Она открыла толстую тетрадь в клеточку. Там от руки, по строчкам, шли записи: дата, сумма, от кого.
Каждая среда. Двенадцать лет подряд.
— Тут не только он, — объяснила завхоз. — Есть ещё несколько человек, все наши бывшие. Мы на эти деньги посылки собираем.
Андрей не понял. Какие посылки?
И тогда женщина рассказала ему то, что дома ему не рассказали бы никогда.
Иван Фёдорович вырос в этом интернате. Попал сюда в шесть лет, ушёл в шестнадцать.
Почту в интернате разбирали по средам.
После обеда воспитатель выносил в коридор ящик, и дети стояли вокруг, пока он называл фамилии. Кому-то писала бабушка, кому-то тётка, кому-то приходила посылка с носками и карамелью.
Ивану не приходило ничего. Ни разу за десять лет.
Он потом рассказывал это дочери один-единственный раз, когда она была маленькой, и больше к теме не возвращался.
— Он к нам приехал в первый раз лет двенадцать назад, — сказала завхоз. — Посмотрел, как у нас со всем этим, и говорит: пусть будет так, чтобы в среду каждому что-нибудь досталось. Не только тем, кому пишут.
Теперь по средам в интернате посылки получают все. Кому конфеты, кому носки, кому наушники — воспитатели заранее спрашивают, кому что нужнее.
Домой Андрей вернулся вечером и рассказал всё Свете на кухне, шёпотом, чтобы не разбудить.
Она проплакала полночи. Утром пошла к отцу.
— Пап, прости. Я подумала на тебя ерунду.
Иван Фёдорович помолчал, потом сказал:
— Да ладно. Ты откуда знать-то могла.
С тех пор в семье завелась новая привычка.
Раз в два-три месяца они ездят в тот посёлок втроём и везут машину коробок: конверты, тетради, мячи, зимние перчатки.
А по средам Иван Фёдорович по-прежнему берёт барсетку и уходит на почту.
Теперь ему никто не задаёт вопросов.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
