Девять километров
От почтового отделения в Ильинском до деревни Ручьи девять километров. Три по асфальту, до поворота у бывшей фермы, потом лесом по грунтовке, через ручей по мостку из двух брёвен и ещё два километра полем, вдоль старой линии электропередачи, где провода давно сняли, а столбы так и стоят.
Нина Фёдоровна Шумилова ходила по этой дороге двадцать лет. Вторник, четверг, суббота. Летом на велосипеде, зелёном «Урале» с багажником, который ей выдали в отделении ещё в две тысячи шестом. Весной и осенью пешком, в резиновых сапогах, потому что грунтовку развозило так, что велосипед приходилось нести на плече. Зимой на лыжах, если намело, или пешком по тракторному следу, если лесничество чистило дорогу.
Сумка у неё была своя, не казённая. Коричневая, кожаная, с латунной пряжкой, ещё мамина. Казённую, синтетическую, Нина Фёдоровна отдала в первый же год: та промокала насквозь, и пенсионные квитанции превращались в кашу.
Когда она начинала, в Ручьях было одиннадцать жилых домов. Потом девять. Потом шесть. Дома пустели по-разному: кто-то уезжал к детям в город, кого-то увозили в больницу и обратно уже не привозили, кто-то просто продавал избу на дрова за двадцать тысяч и уходил жить в Ильинское, поближе к магазину. К двадцать шестому году жилых осталось три.
Начальство в районном почтамте давно смотрело на этот маршрут косо. Девять километров туда, девять обратно, полный рабочий день почтальона, а адресатов три. Нина Фёдоровна это знала. И каждый раз, когда в отделение приезжала проверка, старалась про Ручьи помалкивать.
Три адреса
Первым от поля стоял дом Прохора Кузьмича Дронова. Восемьдесят три года, бывший лесник, высокий, сухой, с бородой, которую он подстригал раз в месяц кухонными ножницами перед зеркалом в сенях. Жил один, с собакой Пиратом, рыжей дворнягой с белым ухом. Пират встречал Нину Фёдоровну ещё у ручья и провожал до самого крыльца, гордо, как конвой.
Прохор Кузьмич выписывал районную газету «Ильинская новь» и журнал «Охота и рыбалка», хотя не охотился уже лет пятнадцать. Получал пенсию. Раз в квартал ему приходило письмо от внука из Перми, и тогда он просил Нину Фёдоровну посидеть, пока он читает, потому что «мало ли, вдруг ответить надо срочно». Ответ он всегда писал сразу, при ней, медленно, крупными буквами, и отдавал ей конверт в руки.
Вторым был дом Мальцевых. Тихон Васильевич, семьдесят шесть лет, сорок из них проработал плотником в совхозе. Ефросинья Никитична, семьдесят четыре, держала козу Марту, кур и огород на пятнадцать соток, который в Ручьях считался самым правильным. У Мальцевых на крыльце всегда стояла табуретка, а на табуретке под чистым полотенцем всегда что-то лежало: пирожки с капустой, ватрушки, в августе банка малины.
— Это не тебе, — говорила Ефросинья Никитична каждый раз, когда Нина Фёдоровна пыталась отказаться. — Это на дорогу. Дорога долгая.
Третий дом, крайний, у леса, пять лет назад купила Лариса Гуляева. Приехала из Перми после развода, сорок восемь лет, бухгалтер, работала удалённо, по интернету, для каких-то фирм. Интернет ловился только на чердаке, и Лариса сидела там с ноутбуком в пуховике, как в кабине самолёта. Ей приходили посылки с маркетплейса, заказные письма из налоговой и бумажные журналы про вязание, которые она выписывала из упрямства: «Хочу, чтобы мне хоть что-то приносили живое».
А за домом Ларисы, последним по улице, стоял четвёртый дом. Пустой.
Изба Агафьи Семёновны. Небольшая, на четыре окна, с голубыми резными наличниками, которые покойный муж Агафьи вырезал ещё в шестидесятых. У крыльца росла сирень, старая, в два человеческих роста, и в конце мая цвела так, что запах стоял на всю улицу. Агафья Семёновна умерла девять лет назад. Её дочь Ирина жила в Кирове, пыталась продать дом, давала объявление, но кому нужна изба в деревне, куда не ходит автобус. Окна забили досками. Сирень разрослась.
Нина Фёдоровна носила Агафье Семёновне пенсию восемь лет. Последние два года старушка почти ничего не видела, и письма от Ирины Нина Фёдоровна читала ей вслух, сидя на лавке у печи. Ирина писала длинно, про внуков, про работу, про то, что летом обязательно приедет. Агафья Семёновна слушала с закрытыми глазами и иногда просила прочитать какое-нибудь место ещё раз.
С тех пор каждый раз, проходя мимо заколоченной избы, Нина Фёдоровна замедляла шаг.
— Вот бы мне такой дом, — говорила она вслух, ни к кому особенно не обращаясь. — Наличники эти. Сирень. Жила бы и горя не знала.
Сама она жила в Ильинском, в комнате на втором этаже деревянного барака на Набережной улице. Две комнаты на этаже, общая кухня, печь, которую надо было топить с октября по май, и сосед Валерка, который по пятницам включал музыку до двух ночи. Муж Нины Фёдоровны умер пятнадцать лет назад, сын Андрей работал вахтой в Сургуте и звонил по воскресеньям. Дом с огородом она хотела всю жизнь, но всю жизнь как-то не складывалось.
Фразу про наличники за двадцать лет в Ручьях слышали, наверное, раз двести. Пират, кажется, знал её наизусть: в этом месте он всегда садился и ждал, пока Нина Фёдоровна постоит.
Приказ
Бумага из районного почтамта пришла в середине сентября. Начальница ильинского отделения Эльмира Ринатовна прочитала её два раза, потом позвала Нину Фёдоровну в подсобку, где стоял электрический чайник и пахло сургучом.
— Нина Фёдоровна, садитесь, — сказала она и сама села не сразу. — Ручьи снимают с доставки. С первого ноября.
Нина Фёдоровна села на коробку с бланками.
— Как снимают?
— Нерентабельный участок. Три адреса на девять километров. — Эльмира Ринатовна вздохнула и подвинула к ней листок. — Пенсию будут возить раз в месяц, передвижным отделением, машиной до поворота у фермы. Письма и посылки до востребования, пусть забирают здесь.
— Да кто ж их заберёт? Прохору восемьдесят три. Мальцевы без машины. Девять километров, Эльмира Ринатовна.
— Я знаю, — тихо ответила начальница. — Я им полгода писала. Вот, смотрите, мои служебные. Три штуки. Ответ один и тот же.
Нине Фёдоровне был шестьдесят один год. Пенсию по возрасту она уже получала и работала, потому что дома одной сидеть не умела. Эльмира Ринатовна предложила ей место в зале, на выдаче посылок, на полставки. Тепло, сухо, люди.
Нина Фёдоровна попросила день подумать. Думала она всю ночь, сидя у печки в своей комнате на Набережной, под Валеркину музыку. Утром пришла и написала заявление по собственному. Последний рабочий день, тридцать первое октября, суббота.
— Без Ручьёв не хочу, — объяснила она Эльмире Ринатовне. — Двадцать лет туда ходила. А тут в окошке сидеть, отдавать коробки. Не моё это.
В Ручьях новость она сказала в первый же вторник. Сначала Прохору Кузьмичу, пока он расписывался за пенсию в её ведомости.
Прохор Кузьмич дописал фамилию, поставил точку и долго смотрел на эту точку.
— С первого ноября, значит, — сказал он наконец.
— С первого.
— А последний твой день когда?
— Тридцать первое. Суббота.
Он кивнул, отдал ей ручку и больше ничего не спросил. Нина Фёдоровна даже немного обиделась. Двадцать лет всё-таки.
Мальцевы приняли новость похоже. Ефросинья Никитична охнула, прижала полотенце к груди, потом посмотрела на мужа. Тихон Васильевич посмотрел на жену. И оба, будто сговорившись, сказали: «Ну, раз так решили, значит, так».
У Ларисы на чердаке Нина Фёдоровна застала её за ноутбуком. Лариса выслушала, сняла очки и спросила совсем не то, чего Нина Фёдоровна ожидала:
— Нина Фёдоровна, а вы где сейчас живёте? В Ильинском, на Набережной? Барак этот, двухэтажный?
— Там. А что?
— Да так, — ответила Лариса и снова надела очки. — Интересуюсь.
Странности
В октябре Ручьи начали вести себя странно.
Сначала Нина Фёдоровна заметила руки Тихона Васильевича. Он вышел к калитке за газетой, и пальцы у него были в белой краске, а от рукавов пахло олифой.
— Наличники себе подновляете? — спросила она.
— Да так, по мелочи, — ответил Тихон Васильевич и спрятал руки за спину, как школьник.
Наличники у Мальцевых были коричневые, и подновлять их, судя по виду, никто не собирался.
Через неделю Ефросинья Никитична вынесла на табуретку пирожки и задержала Нину Фёдоровну за рукав.
— Нина, скажи мне как женщина. Тебе какой цвет больше по сердцу, голубой или зелёный?
— Для чего?
— Для занавесок, — сказала Ефросинья Никитична и тут же поправилась: — Для моих. На кухню.
— Голубой, — ответила Нина Фёдоровна. — Голубой, конечно.
Ефросинья Никитична довольно кивнула и ушла в дом, а Нина Фёдоровна ещё постояла у калитки. Занавески на кухне у Мальцевых были белые в красный горошек, и Ефросинья Никитична ими гордилась.
Потом Прохор Кузьмич, расписываясь за пенсию, вдруг спросил:
— Ты, Нина, русскую печь топить умеешь?
— Умею. У мамы была.
— А заслонку где держишь, когда протопилась? Открытой или закрытой?
— Прикрываю. Чтоб тепло не ушло, но не до конца, пока угли не прогорят.
— Правильно, — одобрил Прохор Кузьмич. — Не угоришь.
И снова больше ничего не сказал.
Дальше стало ещё непонятнее. На дороге за домом Ларисы, там, где улица кончалась у избы Агафьи Семёновны, Нина Фёдоровна однажды увидела свежие опилки. Целую горку, светлую, пахнущую смолой. А в четверг у Ларисиного дома стояла её старая серая «буханка» с открытыми задними дверями, и внутри лежали рулоны обоев и мешок цемента.
Пират в тот день не проводил Нину Фёдоровну до Прохорова крыльца, как обычно. Он убежал в конец улицы, к заколоченной избе, и сидел там у крыльца, виляя хвостом, будто его кто-то звал изнутри.
Нина Фёдоровна сложила одно с другим, и вышло у неё нехорошее.
Лариса продаёт дом, решила она. Или покупает Агафьину избу под дачу каким-нибудь городским знакомым. Мальцевы помогают с ремонтом за деньги, а то и сами собираются переезжать к сыну в Киров. Прохору восемьдесят три, его, наверное, тоже скоро заберут. Вот почему все так спокойно приняли новость. Им уже всё равно. Ручьи кончаются, и маршрут закрыли вовремя.
В тот вечер она долго сидела у печки на Набережной и не включала свет.
Последняя суббота
Тридцать первое октября выдалось тихим и холодным. Ночью подморозило, грязь на грунтовке схватилась коркой, и Нина Фёдоровна поехала на велосипеде, в последний раз.
Сумка в тот день была лёгкая. Прохору «Ильинская новь» и журнал. Мальцевым квитанция за свет. Ларисе посылка, маленькая, мягкая, в сером пакете. Нина Фёдоровна положила в сумку ещё три шоколадки, по одной на дом, и коробку конфет для Ефросиньи Никитичны. Двадцать лет всё-таки.
У ручья её никто не встретил. Пирата не было.
Она перевела велосипед через мосток, поднялась на поле и поехала вдоль старых столбов. Ещё издалека ей показалось, что в Ручьях как-то слишком тихо. Не лаяла собака. Не кричала Марта за сараем. Не стучал топор.
Дом Прохора Кузьмича был закрыт на висячий замок. На двери. Прохор Кузьмич замок не вешал никогда, он и не помнил, где от него ключ.
Нина Фёдоровна постучала в окно. Ничего. Подёргала калитку. Посмотрела на трубу. Над трубой было пусто, хотя к десяти утра у Прохора всегда топилось.
У Мальцевых на двери висел такой же замок. Табуретка на крыльце стояла пустая, без полотенца. Нина Фёдоровна позвала Ефросинью Никитичну, потом Тихона Васильевича, потом зачем-то козу.
Ларисиной «буханки» у дома не было вовсе. Только следы колёс в подмёрзшей грязи, уходящие в конец улицы.
Нина Фёдоровна стояла посреди пустой деревни с сумкой на плече, и сердце у неё колотилось так, что было слышно в ушах. Три старых дома, ни одной живой души, ни одного дыма из трубы. Ей вспомнились все истории, которые она слышала за двадцать лет. Как в соседних Борках дед Матвей упал в погреб и сутки не мог выбраться, пока его не хватились. Как у бабки Дуси в Заречье зимой заклинило заслонку.
Потом она подняла голову и посмотрела в конец улицы.
Над трубой Агафьиной избы, в которой девять лет никто не жил, поднимался дым.

Дом с сиренью
Нина Фёдоровна бросила велосипед у Ларисиного забора и пошла к избе быстрым шагом, почти бегом. Сумка била по бедру.
Доски с окон были сняты. Все четыре окна блестели чистыми стёклами, а за стёклами висели занавески. Голубые. Наличники, которые девять лет облезали под дождём, были выкрашены заново: голубые узоры по белому, свежие, ещё пахнущие краской. Сирень у крыльца кто-то обрезал, аккуратно, по-хозяйски, чтобы весной гуще пошла. Крыльцо было новое, из светлых досок, с перилами.
Под крыльцом лежал Пират. Увидев Нину Фёдоровну, он вскочил, гавкнул один раз, коротко, и побежал к двери, оглядываясь.
Дверь открылась раньше, чем она успела постучать.
На пороге стоял Прохор Кузьмич в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и с бородой, подстриженной явно не кухонными ножницами.
— Почту принесла? — спросил он строго.
— Принесла, — растерянно ответила Нина Фёдоровна. — Прохор Кузьмич, вы что тут…
— Тогда заходи. Адресат дома.
В избе было тепло. Русская печь, которую Нина Фёдоровна помнила серой, облупленной, с трещиной по боку, стояла белёная, ровная, без единой трещины, и в ней потрескивали дрова. Пол был выкрашен в тёмно-рыжий цвет. Стены оклеены светлыми обоями в мелкий цветок. На столе лежала скатерть, а на скатерти стояли пироги Ефросиньи Никитичны, все её пироги сразу: с капустой, с яйцом, с черникой и рыбник.
Вокруг стола стояли все. Тихон Васильевич, в пиджаке, с руками, на которых так и не отмылась белая краска. Ефросинья Никитична в нарядном платке. Лариса. И ещё одна женщина, лет пятидесяти пяти, полная, в очках, которую Нина Фёдоровна сначала не узнала.
— Здравствуйте, Нина Фёдоровна, — сказала женщина. — Я Ирина. Агафьи Семёновны дочка. Вы мне маму восемь лет читали.
Нина Фёдоровна поставила сумку на лавку у двери и села рядом с ней. Ноги не держали.
— Это что такое? — спросила она. — Это вы что?
— Это, Нина, твой дом, — сказал Тихон Васильевич. — Если возьмёшь.
Объясняла в основном Лариса, потому что у остальных выходило сбивчиво.
План придумала Ефросинья Никитична, в тот самый вторник, когда Нина Фёдоровна сказала про закрытие маршрута. Вечером она пришла к Прохору, потом они вдвоём пришли к Ларисе, потому что у Ларисы был интернет и машина. Лариса нашла Ирину в Кирове через «Одноклассники», на третий день.
— Я как прочитала, кто просит, так сразу и ответила, — сказала Ирина. — Я этот дом шесть лет продаю. Никто не берёт. А тут про Нину Фёдоровну. Мама мне в каждом письме про неё писала. Ну как писала, вы же сами за неё мои письма читали, а ответы под диктовку записывали.
Нина Фёдоровна помнила. Последние два года Агафья Семёновна диктовала ответы дочери, а она писала, сидя у той же печки. И в каждом письме в конце было: «Нина у меня как дочка, ты, Ирочка, не волнуйся».
Ирина продала дом за десять тысяч рублей. Больше она брать отказалась, сказала, что десять тысяч это чтобы по документам было по-честному. Десять тысяч собрали втроём, по три с лишним на дом. Лариса неделю ездила в Ильинское и в район с бумагами, а договор Ирина подписала вчера, приехав утренним поездом.
Остальное делали руками. Прохор Кузьмич, который в молодости, оказывается, два года учился у печника, перебрал и замазал печь, вычистил дымоход и две недели её сушил, понемногу протапливая только в те дни, когда Нина Фёдоровна не приходила, чтобы она не увидела дыма. Тихон Васильевич перестелил крыльцо, подогнал рамы, выкрасил пол и наличники. Ефросинья Никитична сшила занавески, голубые, и отмыла избу от девяти лет пыли. Лариса возила материалы на «буханке» и клеила обои, потому что у остальных от высоты кружилась голова.
— Ремонт по вторникам, четвергам и субботам не делали, — сказала Лариса. — Только в ваши выходные. В ваши дни все сидели по домам и делали вид, что ничего не происходит. Тихон Васильевич, правда, один раз руки забыл отмыть.
— Олифа не отмывается, — буркнул Тихон Васильевич.
— А Пират всех сдавал, — добавила Ефросинья Никитична. — Мы его в последнюю неделю уже на привязи держали, в ваши-то дни. А сегодня отпустили. Чтоб встретил.
«Нас тоже закрыли»
Нина Фёдоровна слушала, сидя на лавке, и мотала головой.
— Не возьму, — сказала она, когда Лариса закончила. — Да вы что. Вы с ума сошли. Десять тысяч, ремонт, обои… Вы пенсионеры, а я что, сирота казанская? Не возьму.
— Возьмёшь, — спокойно сказал Прохор Кузьмич.
— Не возьму! Прохор Кузьмич, у вас крыша в сарае течёт третий год, а вы мне печь перекладывали…
Прохор Кузьмич сел за стол напротив неё, положил на скатерть большие тёмные руки и заговорил медленно, будто письмо внуку писал.
— Ты, Нина, послушай. Тебя закрыли. Маршрут твой. А нас кто? Нас тоже закрыли. Три адреса, нерентабельно. Мы теперь кто, до востребования? Мне восемьдесят три года. Я до Ильинского не дойду. Мальцевы не дойдут. Лариса по своим делам ездит раз в две недели, а ей самой дом смотреть надо. Нам почтальон нужен, Нина. Хоть какой. Хоть на пенсии.
Он помолчал.
— А ещё нам человек нужен, — сказал он совсем тихо. — Чтоб в окне свет горел. Нас трое, а будет четверо. Четверо это уже деревня. Четверых уже так просто не закроешь.
Ефросинья Никитична отвернулась к печке и стала поправлять там что-то, что поправлять было не нужно.
— А в бараке своём ты сколько ещё прожить думаешь? — спросил Тихон Васильевич. — Под Валеркину музыку.
— Вы и про Валерку знаете?
— Двадцать лет рассказываешь, — ответила Ефросинья Никитична, не оборачиваясь. — И про Валерку, и про наличники. Ты каждый раз у этой избы останавливалась. Мы ж из окон видели.
Нина Фёдоровна посмотрела на голубые занавески. Потом на печь. Потом на свою сумку, стоявшую на лавке. Сумка была почти пустая: газета, журнал, квитанция, мягкий серый пакет для Ларисы.
Она развязала её, достала пакет и протянула Ларисе.
— Вам посылка.
— А это не мне, — ответила Лариса и улыбнулась. — Я её на себя заказала, чтобы вы не догадались. Откройте.
В пакете лежал вязаный коврик. Круглый, голубой, с белым узором по краю, точно как наличники. Лариса вязала его по вечерам весь октябрь, по тому самому журналу, который пять лет носила ей Нина Фёдоровна.
— К порогу, — сказала Лариса. — Чтоб ноги не мёрзли, когда с почты придёте.
Тогда Нина Фёдоровна заплакала. Первый раз за весь день и, по её собственным словам, первый раз за двадцать лет на работе.
Четвёртый адрес
Переехала Нина Фёдоровна в середине ноября, когда встал санный путь. Вещей у неё оказалось немного: два чемодана, швейная машинка, коробка с посудой и фикус, который Тихон Васильевич вёз на коленях в Ларисиной «буханке», как ребёнка. Сын Андрей позвонил из Сургута, долго молчал в трубку, а потом сказал: «Мам, я в марте приеду. Сарай тебе поставлю».
Комнату на Набережной она сдала обратно в администрацию. Валерка вышел провожать её на крыльцо барака и неожиданно подарил ей колонку. «Чтоб не скучно было в тишине», — объяснил он.
С Эльмирой Ринатовной они договорились быстро. Лариса отвезла в отделение доверенности от всех трёх домов, заверенные, как положено, и теперь каждый вторник Нина Фёдоровна сама приходит в Ильинское, к окошку выдачи, и забирает почту для Ручьёв. До востребования. Пенсию по-прежнему привозит машина раз в месяц к повороту у фермы, а к повороту Нина Фёдоровна выходит с санками, и Пират бежит рядом.
— Маршрут-то мы закрыли, — сказала ей Эльмира Ринатовна в первый такой вторник, выдавая пачку газет. — А почтальон на нём остался.
— Только ходит теперь в обратную сторону, — ответила Нина Фёдоровна.
Девять километров туда, девять обратно. По тракторному следу, через ручей, по полю вдоль старых столбов. Сумка та же, мамина, с латунной пряжкой. Только теперь, подходя к Ручьям, она видит три дыма из трёх труб, а дома, в конце улицы, её ждёт четвёртая труба, которую она сама затопила утром перед выходом и прикрыла заслонку, как учил Прохор Кузьмич. Не до конца, пока угли не прогорят.
В конце ноября в пачке для Ручьёв оказался конверт, которого Нина Фёдоровна не ждала. Обычный, белый, с маркой, подписанный аккуратным почерком. Отправитель: Киров, Ирина Сафронова. Адресат: деревня Ручьи, дом 4, Шумиловой Нине Фёдоровне.
Она поняла, что держит его в руках прямо у окошка, а сзади уже собралась очередь.
За двадцать лет на почте Нина Фёдоровна разнесла, по её подсчётам, тысяч сорок писем. Это было первое, которое пришло ей самой.
Читать она его не стала. Донесла до дома, все девять километров, в той же сумке, что и чужие газеты. Растопила печь. Положила на стол. Села на лавку, на то самое место, где когда-то сидела, читая Агафье Семёновне письма от дочери.
Ирина спрашивала, как там мамина сирень.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






