Валенок под верстаком
Гараж Геннадия Павловича стоял последним в длинном ряду, у самого края кооператива. Дальше асфальт кончался. За гаражом начинался пустырь, заросший лопухами и иван-чаем, по пустырю шла канава с тихой бурой водой, а за канавой, метрах в трёхстах, тянулась загородная дорога, по которой до полуночи ходили автобусы.
Тридцать четыре года Геннадий Павлович отработал фельдшером на скорой. Из них двадцать шесть на одной и той же машине, с одним и тем же водителем, Степанычем, которого по имени никто никогда не звал. На пенсию он вышел в шестьдесят пять, а в семьдесят два всё ещё просыпался в шесть утра, будто на смену, и до сих пор не мог пройти мимо человека, которому на улице стало плохо.
Жена его, Раиса Матвеевна, говорила, что у мужа в голове вместо мозга карта вызова. Время, адрес, жалобы, что сделано, результат. Он и дома так разговаривал. «Двадцать один ноль пять, кран на кухне, капает, прокладку поменял, жалоб нет».
В гараже он проводил вечера. Не потому, что дома было плохо, а потому, что в гараже было хорошо. Там стояли старые «Жигули» цвета топлёного молока, верстак, тиски, банки с гвоздями, разложенными по размеру, и радиоприёмник, который ловил две станции из десяти. Раиса Матвеевна в десять ложилась спать, а Геннадий Павлович в это время только раскладывал на верстаке очередной разобранный будильник, соседский или свой.
В мае, в середине месяца, он полез под верстак за старым валенком. Валенок лежал там с позапрошлой зимы, и Геннадий Павлович собирался наконец пустить его на прокладки. Он потянул валенок за голенище. Валенок оказался тяжёлым. И фыркнул.
Геннадий Павлович отдёрнул руку и сел на пол.
Из голенища торчал острый влажный чёрный нос. Над носом поблёскивали два глаза, круглые, как бусины. А дальше, в глубине валенка, топорщилась бурая колючая шапка.
— Так, — сказал Геннадий Павлович вслух, по старой привычке. — Двадцать один пятнадцать. Гараж. Ёж в валенке. Сознание ясное. Агрессии не проявляет.
Ёж фыркнул ещё раз, сердито, и спрятал нос.
Геннадий Павлович посидел на полу ещё минуту. Потом осторожно, двумя руками, вернул валенок на место, под верстак, и даже подоткнул поглубже, к стене. Подумал и подсунул рядом кусок старого ватника.
Дома он рассказал Раисы Матвеевне за завтраком.
— Выгони, — сказала Раиса Матвеевна, не отрываясь от каши. — У них блохи. И клещи. И бешенство бывает.
— Бешенство бывает у всех, — спокойно ответил Геннадий Павлович. — У лис, у собак, у людей иногда. Это не повод выгонять.
— У людей не бывает.
— Ты не видела, что у людей бывает, — сказал Геннадий Павлович. — Я видел. Ёж нормальный. Глаза ясные, нос влажный, дыхание ровное. Пусть живёт.
Степаныч
Вечером он вынес ежу блюдце молока и половинку яблока. Так полагалось. Так было на открытках и в мультфильмах: ёжик, яблочко на иголках, блюдечко молока.
Яблоко ёж не тронул. Молоко выпил всё.
Утром это увидела Полина, дочь соседа по гаражам, автоэлектрика Эдика. Ей было девятнадцать, она училась в ветеринарном техникуме и по субботам помогала отцу в боксе напротив. Полина посмотрела на пустое блюдце, на нетронутое яблоко, на довольного Геннадия Павловича и всплеснула руками.
— Геннадий Павлович, ежам молоко нельзя! Совсем нельзя!
— Это ещё почему? Всю жизнь давали.
— Всю жизнь давали, и всю жизнь у них потом животы болели, — сказала Полина. — Они молоко не переваривают, взрослые. Как вы, если вам ведро сгущёнки съесть. Воду надо. В плоской миске, чтобы не утонул. И корм кошачий, мясной, без соуса. Или курицу варёную, без соли. Или яйцо. А яблоки они не едят, это в мультиках. Они жуков едят. Слизней. Червяков.
Геннадий Павлович слушал внимательно, по-фельдшерски, наклонив голову. Потом достал из кармана огрызок карандаша и записал всё на обрывке газеты.
— Дозировка какая? — спросил он.
— Чего?
— Корма. Сколько давать?
Полина засмеялась.
— Ложки три. Он сам решит, сколько ему надо.
В тот же вечер Геннадий Павлович купил в магазине у остановки две банки кошачьего корма и школьную тетрадку в клеточку. Зелёную, на сорок восемь листов. На обложке ничего не написал. А на первой странице аккуратно, как в карте вызова, вывел:
«17 мая. 22:40. Прибыл со стороны пустыря, через щель под воротами. Корм: 3 ложки, съел полностью. Вода: пил. Состояние удовлетворительное. Сопит».
Сопел ёж и правда на весь гараж. Ел он шумно, с причмокиванием, фырчал в миску, а потом, наевшись, шаркающей походкой, переваливаясь, шёл к своему валенку. Минут десять он там ворочался, вздыхал и что-то бормотал, а потом выбирался обратно и уходил под воротами на пустырь, на всю ночь, до рассвета. Ровно так же, шаркая и вздыхая, ложился «на пять минут» на кушетку в комнате отдыха подстанции водитель Степаныч, светлая ему память, и вскакивал по первому вызову.
— Ну, Степаныч, — сказал Геннадий Павлович на третий вечер, когда ёж снова фыркнул в миску. — Приятного аппетита.
Так ёж стал Степанычем. В тетрадке со следующей страницы появилась графа «пациент», и в ней стояло одно слово: «Степаныч».
Раиса Матвеевна, когда узнала, хохотала минут пять.
— Ты бы ещё начальником подстанции его назвал, — сказала она.
— Начальник у нас был худой и вредный, — ответил Геннадий Павлович. — А этот толстый и добрый. Степаныч и есть.
Двадцать два сорок
Через месяц Геннадий Павлович мог с закрытыми глазами сказать, когда хлопнет щель под воротами.
В тетрадке это было видно лучше всего. Он завёл на последней странице отдельную таблицу и каждый вечер ставил в неё точку: время прибытия. Точки выстроились почти в линию. 22:38. 22:41. 22:40. 22:43. 22:39. Разброс за июнь получился четыре минуты, и Геннадий Павлович, который всю жизнь ездил на вызовы и знал, что такое точность, был этим разбросом глубоко впечатлён.
— Рая, он по часам ходит, — сказал он жене. — Как автобус.
И тут же сам себя перебил:
— Погоди. Как автобус…
На следующий вечер он сел у ворот, выключив свет, и стал слушать. В двадцать два тридцать пять с загородной дороги донёсся долгий шум мотора и шипение тормозов на остановке. Последний автобус до города. Он постоял, вздохнул дверями и ушёл. Стало тихо. А через пять минут под воротами зашуршало, и в щель просунулся влажный чёрный нос.
Степаныч ждал, пока пройдёт автобус. Видимо, на пустыре, у канавы, у него было своё место, откуда он слышал дорогу. Пока по дороге шумело, он сидел. Когда всё затихало, шёл ужинать.
Геннадий Павлович записал это в тетрадку отдельной строкой, подчеркнул двумя линиями и поставил восклицательный знак. Восклицательных знаков в его записях не было никогда, даже в картах вызова на тяжёлые случаи.
Лето в кооперативе прошло под знаком ежа.
Сначала из гаража уехали «Жигули». Полина объяснила, что выхлоп и запах бензина ежу вредны, а прогревать машину рядом с гнездом нельзя: может испугаться и уйти. Геннадий Павлович выслушал, подумал и выгнал машину на улицу, к воротам. Там она и простояла до холодов, под старым брезентом.
— Генка, ты чего машину на улице бросил? — спрашивали соседи по ряду.
— Там ёж живёт, — отвечал Геннадий Павлович.
Соседи переглядывались, а кое-кто за спиной крутил пальцем у виска. Председатель кооператива, суровый отставной прапорщик Кузьмичёв, однажды специально пришёл посмотреть на машину, на гараж, на миску у порога и сказал, что за сорок лет повидал всякое, но чтобы человек выселил из гаража машину ради ежа, видит впервые. Геннадий Павлович угостил его чаем из термоса и показал тетрадку. Кузьмичёв полистал, хмыкнул, вернул и ушёл. А через неделю принёс полмешка сухой листвы из своего сада.
— Для подстилки, — буркнул он. — Ежу. Полина сказала, им листва нужна.
Потом свой вклад внёс Эдик. Сколотил из старых досок ящик с круглым входом сбоку, «дом для Степаныча». Валенок, впрочем, Степаныч не покинул и в ящик переезжать отказался. Ящик стоял пустой, и Геннадий Павлович держал в нём запасные банки корма.
Раиса Матвеевна держалась дольше всех. Говорила, что муж сошёл с ума на старости лет, что от него пахнет кошачьими консервами и что весь кооператив над ним смеётся. А в конце июня Геннадий Павлович заметил, что в пакете с продуктами, который жена собирала ему «в гараж на вечер», появились два варёных яйца. Сам он варёные яйца не ел никогда, терпеть не мог с детства.
— Это кому? — спросил он.
— Тебе, — сказала Раиса Матвеевна, глядя в сторону. — Тебе, кому же ещё.
Яйца он отдал Степанычу. Тот съел и посопел в знак благодарности.
Не прибыл
В июле Степаныч начал толстеть.
Геннадий Павлович отметил это в тетрадке как наблюдатель: «Аппетит повышен. Прибавляет в объёме. Стал медленнее подниматься через порог». Полина, когда он ей рассказал, пожала плечами: «Лето, жуков много, жирок на зиму копит». Геннадий Павлович согласился. Объяснение было разумное.
А двадцать третьего августа Степаныч не пришёл.
Геннадий Павлович сидел у ворот до часу ночи. Автобус прошёл. Стало тихо. Миска стояла полная. Под воротами никто не шуршал.
Утром он записал в тетрадку: «23 августа. 22:40. Не прибыл». Подумал и приписал: «Ждал до 01:10».
Двадцать четвёртого Степаныч тоже не пришёл. И двадцать пятого. И двадцать шестого.
Тетрадка заполнялась одинаковыми строчками. «Не прибыл. Не прибыл. Не прибыл». За тридцать четыре года на скорой Геннадий Павлович видел многое и привык держать лицо. Но тут лица не держал. Он плохо спал. Раиса Матвеевна слышала, как он ночью ходит по кухне.
На пятый вечер он взял большой фонарь и пошёл на пустырь. Шёл медленно, вдоль канавы, светил под каждый лопух, раздвигал руками крапиву. Ничего не нашёл. Вернулся за полночь, с мокрыми штанинами и ободранными руками.
На шестой вечер с ним пошла Раиса Матвеевна. Молча, в резиновых сапогах и с собственным фонариком.
— Ты же говорила, что я сошёл с ума, — сказал Геннадий Павлович.
— Говорила, — ответила Раиса Матвеевна. — Иди светить налево, я направо пойду.
Они ходили по пустырю почти две недели, вечер за вечером. Полина обзвонила знакомых в техникуме и сказала, что ежи иногда меняют места, уходят на километры, что, может, нашёл место получше, что не надо себя изводить. Председатель Кузьмичёв, увидев Геннадия Павловича с фонарём, ничего не сказал. Просто пошёл рядом.
Миску с водой и тремя ложками корма Геннадий Павлович выставлял каждый вечер. Каждое утро она стояла нетронутой. Каждый вечер он менял её на свежую.
Через три недели, в середине сентября, он записал в тетрадку: «Не прибыл. 22 дня». И впервые за всё время не стал выставлять миску.
Раиса Матвеевна пришла в гараж в тот вечер сама. Посмотрела на мужа, сидящего у пустого порога. Молча достала из шкафчика банку корма, открыла, положила три ложки в миску и поставила у ворот.
— Ставь, — сказала она. — Пока ставишь, он может прийти. Перестанешь ставить, точно не придёт.
Экипаж
Двадцать второго сентября было тепло, как в августе. Бабье лето. Над пустырём висела паутина, и в иван-чае до темноты трещали кузнечики.
Геннадий Павлович сидел в гараже, у верстака, с разобранным будильником. Миска стояла у ворот. Радио бормотало что-то про погоду. В двадцать два тридцать пять на дороге зашумел мотор, вздохнули двери, автобус ушёл.
А в двадцать два сорок под воротами зашуршало.
Геннадий Павлович замер с отвёрткой в руке. Медленно, боясь вспугнуть, повернул голову.
Из щели под воротами торчал острый влажный чёрный нос. Знакомый. Потом показалась вся голова. Потом бурая колючая спина, похудевшая, ставшая какой-то плоской. Степаныч протиснулся в гараж, отряхнулся, фыркнул и пошёл к миске своей прежней шаркающей походкой.
— Степаныч, — прошептал Геннадий Павлович. — Живой. Ах ты ж…
И тут под воротами снова зашуршало.
Из щели высунулся ещё один нос. Маленький. Совсем крошечный, с напёрсток. За ним вылезло что-то круглое, серо-розовое, покрытое светлыми мягкими иголками, похожее на каштан в недозрелой кожуре. Оно споткнулось о порог, кувыркнулось через голову, встало и засеменило за Степанычем.
За ним вылез второй. Потом третий. Потом четвёртый, самый маленький, который застрял в щели и тоненько, обиженно запищал, пока не протиснулся.
Геннадий Павлович выронил отвёртку.
Четыре крошечных ежонка выстроились вокруг миски, отпихивая друг друга, и стали тыкаться в корм носами. Степаныч стоял над ними, как старшина над новобранцами, и сопел.

Геннадий Павлович не стал ничего записывать. Не смог. Он просто сидел на табуретке и смотрел. А потом достал телефон и позвонил домой.
— Рая, — сказал он шёпотом. — Иди в гараж. Бегом. Только тихо.
— Что случилось? Тебе плохо?
— Мне хорошо, — сказал Геннадий Павлович. — Степаныч вернулся. Не один.
Раиса Матвеевна прибежала через семь минут, в халате под пальто и в тапочках. Остановилась у ворот, увидела миску, увидела Степаныча, увидела четыре колючих шарика вокруг и прижала ладонь ко рту.
Утром пришла Полина. Посмотрела на ежат, которые спали в валенке плотной кучкой, одним колючим клубком, и рассмеялась.
— Геннадий Павлович, — сказала она. — Ну вы даёте. Тридцать четыре года на скорой. А мальчика от девочки отличить не смогли.
— А как их отличишь? — растерялся Геннадий Павлович. — Он же весь в иголках.
— По результату, — Полина кивнула на валенок и присела рядом на корточки. — Это не Степаныч, Геннадий Павлович. Это Степанида. Она в августе ушла рожать в гнездо на пустыре. Месяц кормила их там, а теперь привела показать, где столовая.
В тот же вечер в тетрадке появилась новая запись. Геннадий Павлович перечеркнул в графе «пациент» слово «Степаныч» одной ровной линией, как исправляют ошибку в медицинском документе, и над ним надписал: «Степанида». На полях пометил: «Исправлено 23.09. Ошибка в определении пола. Г. П.».
Раиса Матвеевна, заглянув ему через плечо, сказала, что за такие ошибки его бы с подстанции выгнали. И пошла варить яйца. Шесть штук.
Ежатам Геннадий Павлович тоже дал имена. Других имён в голове у старого фельдшера не нашлось, и ежата стали называться так же, как всё, что тридцать четыре года лежало у него в оранжевом чемоданчике. Самый крупный и наглый, который всегда первым лез в миску, стал Валидолом. Двое средних, неразлучных, получили имена Бинт и Пластырь. А самый маленький, тот, что застрял в щели, был назван Йодом, потому что, по словам Геннадия Павловича, «маленький, а щиплется».
Пятьсот граммов
В октябре похолодало резко, за одну ночь. Утром на лопухах лежал иней, а в канаве на пустыре появилась первая тонкая корочка льда.
Степанида стала есть за двоих. Ежата тоже ели, но росли медленно. Слишком медленно, подумал Геннадий Павлович, сравнивая их со Степанидой. Рядом с матерью они выглядели совсем крошечными.
Полина, когда он поделился беспокойством, перестала улыбаться.
— Их надо взвесить, — сказала она. — Обязательно. Поздние они. Августовские. Таким часто не хватает веса, чтобы перезимовать. Ёж в спячке живёт на своём жире. Если жира мало, до весны не дотянет. Меньше шестисот граммов, говорят, лучше не рисковать.
Геннадий Павлович выпросил у Раисы Матвеевны кухонные весы. Ставил на них глубокую миску, обнулял, сажал туда ежонка, записывал и отпускал. Ежата сворачивались в миске в шарик и сердито фыркали, а Йод однажды от возмущения прокусил ему палец через перчатку.
Цифры получились такие. Валидол: 410 граммов. Бинт: 290. Пластырь: 270. Йод: 205.
Геннадий Павлович смотрел на эти цифры долго, как смотрел когда-то на плохую кардиограмму. Потом позвонил Полине. А Полина в тот же день дала ему номер Олеси.
Стационар
Олеся приехала через два дня, в субботу, на маленькой красной машине, у которой заднее сиденье было заставлено переносками. Ей было лет тридцать пять, днём она работала бухгалтером в управляющей компании, а по вечерам и ночам выхаживала ежей. У неё в двухкомнатной квартире, рассказала она с порога, этой зимой жили двадцать восемь штук. Найденные на дорогах, вытащенные из-под строек, принесённые в коробках из-под обуви и вот такие, поздние, недовесы.
— Ну, показывайте ваш экипаж, — сказала она.
Геннадий Павлович показал. Ежата спали в валенке. Степанида спала в ящике Эдика, куда наконец перебралась сама, натаскав туда листвы Кузьмичёва. Олеся осмотрела всех по очереди, быстро и ловко, в толстых перчатках: зубы, глаза, нос, иголки, кожу под иголками, лапы.
— Чистые, — сказала она. — Здоровые. Клещей нет. Вы их кормили хорошо.
А потом увидела на верстаке зелёную тетрадку.
— Это что?
— Это… — Геннадий Павлович смутился. — Это я так. Записывал. По привычке.
Олеся взяла тетрадку, открыла и начала листать. Листала она долго. Молча. Страницу за страницей: прибыл, съел, вода, сопит, не прибыл, не прибыл, исправлено, ошибка в определении пола, Валидол 410. Таблица с точками на последней странице. Подчёркнутая строчка про автобус.
— Геннадий Павлович, — сказала она наконец. — Вы понимаете, что у меня по моим ежам таких записей нет? Ни у кого нет. Я приблизительно знаю, когда они просыпаются. А у вас тут полгода жизни дикого ежа по минутам. С погодой. С весом. С датой родов, можно сказать.
— Ну какие роды, — пробормотал Геннадий Павлович. — Я же не видел.
— Двадцать третье августа, — постучала Олеся пальцем по странице. — «Не прибыл». Вот вам и роды. Можно я её сфотографирую? Всю? Я ребятам в наше сообщество покажу. Они не поверят.
Потом они сели на табуретки и долго обсуждали. Олеся говорила, Геннадий Павлович записывал.
Степанида перезимует здесь, в гараже, в своём ящике. Вес у неё хороший, жира достаточно. Гараж холодный, неотапливаемый, это правильно. Ёж в спячке должен мёрзнуть, но не замерзать: если в тепле, то просыпается, тратит силы и худеет. Машину в гараж не ставить, обогреватель не включать, ящик не трогать и не открывать до весны. Только проверять снаружи, раз в неделю, тихо.
Валидол за две недели добрал до шестисот пятидесяти. Его Олеся тоже разрешила оставить, в отдельном ящике, рядом с матерью.
А Бинта, Пластыря и Йода она забрала с собой. На зиму. В свой «стационар», как она назвала квартиру. Там их будут кормить всю зиму, не давая уснуть, и выпустят весной, когда они наберут нормальный вес.
— Выпустим где взяли, — пообещала Олеся. — Сюда. На ваш пустырь. Ежи к своему месту привязаны.
Геннадий Павлович сам пересадил троих в переноску. Йод, конечно, его укусил. На прощание.
Дежурство
Зима выдалась снежная. Гаражный ряд замело по самые крыши, Кузьмичёв дважды вызывал трактор расчищать проезд.
Геннадий Павлович ходил в гараж через день. Открывал ворота на ладонь, протискивался внутрь, не включая свет, и стоял несколько минут у двух ящиков. Слушал. Ничего не было слышно. Ежи в спячке почти не дышат, объясняла Олеся: сердце бьётся несколько раз в минуту, температура тела падает почти до температуры воздуха. Но Геннадий Павлович всё равно стоял и слушал, как когда-то стоял у постели тяжёлого больного.
Потом записывал в тетрадку: «Дежурство. Без происшествий».
В январе у него разболелось колено, и две недели он почти не выходил из дома. В гараж ходила Раиса Матвеевна. Одна, по сугробам, в валенках. Та самая, которая весной говорила «выгони». Она тоже открывала ворота на ладонь, стояла и слушала. А дома садилась за стол, брала тетрадку и своим аккуратным почерком учительницы начальных классов записывала: «Дежурство. Без происшествий. Р. М.».
Каждое воскресенье Олеся присылала фотографии из «стационара». Бинт и Пластырь лежали рядом в коробке, носами друг к другу. Йод сидел в миске с кормом всеми четырьмя лапами. Под фотографиями стояли цифры. Бинт: 520. Пластырь: 540. Йод, который рос медленнее всех: 480. Потом 590. Потом 700.
Геннадий Павлович переписывал цифры в тетрадку. Зелёная тетрадка давно кончилась, и в декабре Раиса Матвеевна купила ему новую, толстую, на девяносто шесть листов, в клетку.
Двадцать два сорок
Степанида проснулась девятнадцатого апреля.
Геннадий Павлович узнал об этом утром, когда пришёл в гараж и увидел у ящика маленькую горку выброшенной листвы, а в миске с водой, которую он на всякий случай поставил ещё на прошлой неделе, следы мокрых лапок по краю. Ящик Валидола тоже был пуст. Оба ушли на пустырь, на свою первую весеннюю ночь.
Вечером он поставил у ворот миску. Три ложки корма, воду, варёное яйцо.
В двадцать два тридцать пять на загородной дороге зашумел мотор и вздохнули двери. Последний автобус до города. Ушёл. Стало тихо.
В двадцать два сорок под воротами зашуршало.
Олеся привезла остальных через неделю, в субботу, ближе к ночи. Бинт, Пластырь и Йод вылезли из переноски на краю пустыря, у той самой канавы, толстые, крепкие, по семьсот граммов каждый. Постояли, понюхали воздух и, не оглядываясь, ушли в прошлогодний иван-чай. Йод на прощание фыркнул. Кусаться не стал.
Геннадий Павлович, Раиса Матвеевна, Полина, Эдик и Кузьмичёв стояли рядом и светили им вслед фонариками.
В новой тетрадке на девяносто шесть листов, на первой чистой странице, в тот вечер появилась запись:
«26 апреля. 22:40. Степанида прибыла. Валидол прибыл. Бинт, Пластырь, Йод выписаны из стационара в удовлетворительном состоянии. Экипаж в сборе. Жалоб нет».
Ниже, другим почерком, аккуратным, учительским, было приписано: «Машину опять на улицу. Р. М.».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






