Субботний рынок в райцентре начинался с запаха. Сначала пахло жареными пирожками от ларька у ворот, потом свежими досками от рядов с рассадой, а в самом дальнем углу, за мешками с комбикормом, пахло сеном и живностью. Туда Марк Гладышев идти не собирался. Он пришёл за новым смесителем для летней кухни и за черенком для лопаты, потому что старый треснул ещё в марте.
Но у Киры был свой маршрут. В середине апреля дочери исполнилось одиннадцать, и деньги, подаренные бабушками, лежали у неё в кармане куртки, свёрнутые в тугую трубочку. Про эти деньги Кира не говорила ни слова целую неделю. Это Марку и не понравилось с самого начала.
— Пап, давай только посмотрим, — сказала Кира у мешков с комбикормом. — Просто посмотрим.
В дальнем углу на перевёрнутом ящике стояла картонная коробка из-под обуви. Над ней сидел продавец в старой ватной куртке и с термосом. В коробке на подстилке из опилок спали четыре крольчонка, серые, круглые, похожие на пушистые варежки.
— Карликовые, декоративные, — сказал продавец, увидев, как Кира присела над коробкой. — Порода для квартиры. Больше кошки не вырастут. Кило, ну кило двести, это потолок.
Марк знал, чем кончаются такие «просто посмотрим». Он работал электромонтёром в районных сетях пятнадцать лет, лазил по столбам в любую погоду и твёрдо знал одно правило: всё, что грызёт, рано или поздно доберётся до провода.
— Кролик в доме, — сказал Марк, ни к кому особенно не обращаясь. — Где на каждой стене розетка.
— Он маленький, — ответила Кира. — Он до розетки не допрыгнет.
— Они все сначала маленькие, — сказал Марк.
Продавец, почуяв, что дело идёт к сделке, достал из-под ящика пластиковую переноску. Светло-голубую, с решётчатой дверцей и ручкой сверху. На боку была наклейка с нарисованным ушастым зверьком и надписью «для карликовых пород».
— Переноску отдаю в подарок, — сказал он. — Она ему на всю жизнь. В ней и к ветеринару, и на дачу, и куда хотите.
Кира подняла глаза на отца. Марк посмотрел на переноску, на коробку, на четыре серые варежки. Одна варежка как раз проснулась, вылезла поверх остальных и зевнула, показав два длинных розовых зуба.
— Зубы видела? — спросил Марк у дочери. — Вот этими зубами он и будет мне проводку пробовать.
— Я буду за ним смотреть, — сказала Кира. — Каждую минуту.
Жена, которая ждала их у машины с пакетом рассады, выслушала всё это молча, потом заглянула в переноску, где уже сидел серый комок с ушами.
— Ну, Марк, — сказала она. — Это же не собака. Он маленький, места не займёт.
— Вот увидишь, — ответил Марк. — Ещё вспомните, кто был против.
Всю дорогу домой Кира держала переноску на коленях и смотрела в решётку, как в телевизор. Крольчонок сидел смирно, только шевелил носом. Он был размером с половину буханки хлеба и весил, как потом выяснилось на кухонных весах, девятьсот граммов.
Имя ему придумали ещё в машине. Кира перебрала с десяток вариантов, от Пушка до Снежка, но крольчонок был совсем не снежный, а серый, как мокрый асфальт. Тогда она сказала, что у него глаза как пуговицы, и так он стал Пуговкой.
— Пуговка, — повторил Марк за рулём. — Ладно. Пуговка так Пуговка. Лишь бы не Провод.
Гладышевы жили на окраине райцентра, в частном доме с верандой и крыльцом под навесом. За домом был огород, сбоку сарай, курятник на шесть несушек и летняя кухня, под смеситель которой Марк, собственно, и ехал на рынок. Смеситель он, кстати, так и не купил. Забыл.
Клетку для Пуговки нашли у соседей, старую, из-под морской свинки. Поставили на подоконник в комнате у Киры. Крольчонок обнюхал её, лёг в угол, вытянул задние лапы и уснул так, будто всю жизнь здесь прожил.
Первые две недели Марк делал вид, что кролика в доме нет. Он проходил мимо Кириной комнаты и не заглядывал. Он не спрашивал, как дела у Пуговки. Когда жена за ужином рассказала, что крольчонок научился ходить в лоток, Марк сказал «угу» и попросил передать хлеб.
На третьей неделе Пуговку стали выпускать погулять по дому. И на третьей неделе Марк нашёл в прихожей свою зарядку от телефона. Провод был перекушен в двух местах, ровно, как кусачками.
— Кира! — сказал Марк на весь дом.
Кира прибежала, посмотрела на провод и спрятала руки за спину.
— Он больше не будет, — сказала она.
— Он будет, — ответил Марк. — Он кролик. Это у него работа такая.
В тот же вечер Марк достал с антресолей моток гофрированной трубы, которая осталась у него после проводки в летней кухне. До полуночи он прятал в гофру всё, что лежало ниже колена: удлинитель за телевизором, шнур от торшера, провод от роутера. Жена стояла в дверях и смотрела.
— Как на подстанции, — сказала она.
— На подстанции кроликов нет, — ответил Марк, не поднимая головы. — Там порядок.
Пуговка сидел под креслом и внимательно наблюдал за работой. Нос у него шевелился быстро, как у человека, который что-то подсчитывает.
Ещё в апреле Кира завела тетрадку. На обложке она нарисовала кролика, а внутри каждое воскресенье записывала вес. Взвешивали на кухонных весах, в глубокой эмалированной миске, чтобы Пуговка не убежал. Первая запись была «900 г». Вторая «1 кг 300». Третья «1 кг 750».
— Это он просто наедается, — сказала Кира, когда отец заглянул в тетрадку через её плечо. — У него щёки.
— Щёки, — повторил Марк. — Ты на уши посмотри.
Уши и правда росли быстрее всего остального. Сначала они были мягкими лепестками и всё время заваливались набок. К июню они встали, как две антенны, и Пуговка поворачивал их на каждый звук: на скрип калитки, на холодильник, на шаги Марка в прихожей.
В середине июня Пуговка перестал помещаться в эмалированную миску. Он садился в неё задом, а передние лапы и голова свешивались через край, как у пассажира, который высунулся из окна поезда. Весы показывали «2 кг 600» и мигали, потому что миска сползала.
— Карликовый, — сказал Марк. — Кило двести потолок. Я запомнил.
Из клетки он вырос тогда же. Пуговка лежал в ней, упираясь головой в одну стенку, а задними лапами в другую, и был похож на чемодан, который не закрывается. Клетку отдали обратно соседям, а Марк сколотил ему вольер из реек и сетки рабицы, полтора метра на метр. Сколотил молча, вечером, после смены, а утром сказал жене, что это временно.
Отдельная история была с диваном. С первых дней Пуговка облюбовал место под диваном в большой комнате. Там было темно, прохладно и можно было лежать, вытянувшись во всю длину, как кролики любят. Оттуда он смотрел на всех, кто проходил мимо, и никто не мог его достать.
В начале июля утром из-под дивана раздался тяжёлый скрежет. Жена заглянула и позвала Марка. Пуговка забрался под диван как обычно, но на выходе застрял: голова и передние лапы снаружи, всё остальное внутри. Он не паниковал. Просто лежал и смотрел на хозяев, как смотрит человек, который сел не в тот автобус и теперь ждёт, когда это закончится.
Марк присел, взялся за край дивана и приподнял его. Пуговка выбрался, отряхнулся, ушёл на кухню и сел у холодильника.
— Он вырос из дивана, — сказала Кира, и было непонятно, расстроена она или гордится.
— Из дивана не вырастают, — сказал Марк. — Это диван у нас маленький.
Он вечером подложил под ножки дивана деревянные бруски, чтобы поднять его на четыре сантиметра. Через месяц Пуговка перестал пролезать и туда.
В июле подошло время прививки. Ветеринарная клиника была на другом конце райцентра, и Кира достала с полки ту самую голубую переноску с наклейкой «для карликовых пород». Пуговка посмотрел на неё долгим взглядом. Кира открыла дверцу и попыталась его уговорить.
Пуговка вошёл в переноску головой и плечами. Дальше не пошло. Он постоял так, наполовину внутри, наполовину снаружи, потом попятился назад и сел рядом, глядя на переноску так, будто она перед ним провинилась.
— Вот, — сказал Марк. — Переноска ему на всю жизнь. На всю его жизнь до трёх месяцев.
К ветеринару Пуговку повезли в бельевой корзине. Кира держала корзину на коленях, а кролик сидел в ней, как пассажир в кресле, и смотрел в окно на поля.
Ветеринар, пожилой и неторопливый, вынул Пуговку из корзины, положил на стол и долго молчал. Он помял ему лапы, заглянул в уши, посмотрел на зубы. Задние лапы у Пуговки были длинные, широкие, как два весла.
— Где брали? — спросил ветеринар.
— На рынке, — ответила Кира. — Сказали, что карликовый декоративный.
— Карликовый, — повторил ветеринар и снял очки. — Это фландр. Или почти фландр, помесь, но фландра в нём хватает. Бельгийский великан. Самая крупная из кроличьих пород, а держат его как домашнего, потому что характер золотой. Килограммов восемь будет. Может, и все десять.
Марк, который стоял у двери, ничего не сказал. Он только посмотрел на корзину, потом на дочь, потом снова на ветеринара.
— Десять, — повторил он. — Это как Кира в три года.
— Ну, в три года она у вас вряд ли так прыгала, — сказал ветеринар и надел очки обратно.
Обратно ехали молча. Кира гладила Пуговку по спине и время от времени шептала ему что-то в ухо. Жена смотрела в окно и улыбалась. Марк вёл машину и думал о вольере из реек, который был рассчитан на кролика весом в кило двести.
Вечером он вышел во двор с рулеткой.
В августе Пуговка переехал на улицу. Решили на семейном совете, после того как кролик на глазах у всех встал на задние лапы, положил передние на кухонный стол и снял с тарелки лист капусты, приготовленный для салата. Стоя он доставал почти до плеча Кире.
— На улице ему лучше, — сказал Марк. — Там простор. И проводов нет.
Двор у Гладышевых был закрытый, с глухим забором из профлиста по трём сторонам и сеткой со стороны огорода. Марк обошёл весь периметр, проверил каждую щель и заложил кирпичом лаз под калиткой, через который весной ходили соседские куры. Потом он скатил из сарая старый деревянный кабельный барабан, оставшийся с работы, положил его на бок, прорезал вход, настелил внутрь соломы и прибил сверху кусок рубероида.
— Это что? — спросила жена.
— Это дом, — ответил Марк. — Трёхкомнатный. С отоплением соломой.
Пуговка обследовал барабан минут десять, потом залёг внутри, выставив наружу только нос и одно ухо. С тех пор это был его дом. Днём он бродил по двору, щипал траву у забора, рыл неглубокие ямки в цветнике и лежал на крыльце, растянувшись во всю длину, как кот, только вдвое больше любого кота. На ночь он уходил в барабан, а иногда оставался на крыльце, и тогда утром Марк выходил и перешагивал через него.
Голубую переноску Кира не выбросила. Она поставила её у барабана, открыла дверцу и складывала туда Пуговкины сокровища: сухие яблочные ветки, которые он любил грызть, морковную ботву, деревянный мячик и старую Маркову рукавицу, которую кролик утащил из сарая и не отдавал.
— Сундук, — сказала Кира. — У него теперь свой сундук.
Марк проходил мимо, видел торчащую из «сундука» свою рукавицу и вздыхал.
Ворчал он исправно. Утром, уходя на смену, он говорил, что кролик опять перекопал георгины. Вечером, возвращаясь, он говорил, что кролик съел половину капустной грядки, а у людей, между прочим, капуста на зиму. По выходным он говорил, что видел в райцентре объявление, где продают нормальных карликовых кроликов, вот такусеньких, и что некоторым людям надо было бы читать объявления, а не слушать людей в ватных куртках.
Но жена замечала, что ворчит Марк, присев на корточки у барабана. И что морковку для «нормальных карликовых» он покупает в магазине по два килограмма. И что вечером, когда он пил чай на крыльце, Пуговка приходил, садился рядом, привалившись к нему тёплым боком, и Марк, продолжая ворчать, чесал его за ухом.
В начале октября, в воскресенье, Кира пришла к отцу с тетрадкой.
— Пап, а его как теперь взвешивать? — спросила она. — Он ни в какую миску не лезет.
Марк вынес на веранду напольные весы. Встал на них сам, запомнил цифру. Потом, кряхтя, поднял Пуговку на руки и встал снова. Кролик висел у него на руках, длинный, тяжёлый, и задние лапы свешивались почти до колен.
— Восемьдесят семь, — сказал Марк. — Минус семьдесят девять.
— Восемь, — сказала Кира и записала в тетрадку крупными цифрами. — Восемь килограммов.
— Кило двести потолок, — сказал Марк и поставил кролика на пол. — Встречу на рынке этого продавца, я ему его потолок покажу.
Пуговка отряхнулся, обиженно дёрнул ушами и ушёл на крыльцо. Там, в косом октябрьском солнце, он сел рядом со своей голубой переноской. Переноска рядом с ним выглядела как игрушечная. Кролик посмотрел на неё сверху вниз, потом медленно обнюхал решётчатую дверцу, будто вспоминал что-то из далёкой юности.
Жена, стоявшая в дверях, засмеялась.
— Как старый моряк на свою первую лодку смотрит, — сказала она.
— Как бегемот на тапочку, — сказал Марк. Но телефон всё-таки достал и сфотографировал.
Была у Гладышевых в ту осень и своя беда, совсем не кроличья.
Марк рыбачил. Это было единственное, что он позволял себе для души. По воскресеньям, если не дёргали на аварию, он с рассвета сидел на речке за мостом, а улов вечером солил и вялил. Плотва, подлещики, иногда хороший лещ. Под навесом крыльца у него была натянута проволока, на которой рядком висела рыба, сохла на сквозняке и пахла так, что соседи через забор спрашивали, когда к пиву.
С конца лета эта рыба стала пропадать.
Сначала Марк думал, что ошибся в счёте. Потом начал считать нарочно, вслух, каждый вечер. Повесил двенадцать, утром десять. Повесил девять, утром шесть. Проволока оставалась на месте, прищепки тоже, а рыбы становилось меньше, и на досках крыльца утром лежали аккуратно обглоданные хвосты.
Виновника вычислили быстро. Его знала вся улица. Здоровенный рыжий кот, ничей, с толстыми щеками и наглыми жёлтыми глазами, жил то ли в заброшенной бане за оврагом, то ли сразу у всех понемногу. На улице его звали Ханом. Хан ходил по заборам, как по тротуару, и считал своим всё, что лежало на высоте прыжка.
Хан приходил ночью. Он спрыгивал с забора на крышу сарая, с крыши сарая на перила крыльца, а оттуда, привстав на задние лапы, доставал до проволоки. Работал он тихо и аккуратно, как хороший карманник. Однажды Марк вышел подышать на крыльцо около полуночи и застал его на перилах с подлещиком в зубах. Хан посмотрел на Марка без всякого страха, спрыгнул в темноту и ушёл по забору, не выпуская рыбы.
Заодно кот полюбил сидеть по утрам на крыше курятника. Сидел, свесив хвост над дверцей, и смотрел вниз. Несушки от этого нервничали, жались по углам и в сентябре стали нестись через день.
Марк взялся за дело основательно. Сначала он поднял проволоку на полметра выше. Хан стал прыгать с перил выше. Потом Марк закрыл рыбу старой рыболовной сетью. Наутро сеть висела, сдвинутая набок, а под ней не хватало трёх плотвичек. Потом Марк, как электромонтёр, прикрутил над крыльцом прожектор с датчиком движения. Прожектор честно загорался каждую ночь. Хан сидел в его свете на перилах, как артист на сцене, и спокойно ел.
— Может, рыбу в дом? — предложила жена.
— Вяленую рыбу в дом? — переспросил Марк. — Чтобы весь дом пах, как ящик на причале?
— Тогда пусть ест, — сказала жена. — Он тоже, может, рыбак. Просто без удочки.
Марк не засмеялся.
В конце октября зарядили дожди. Двор раскис, и кабельный барабан у забора стоял в луже. Пуговка выходил из него, отряхивал лапы с видом оскорблённого аристократа и смотрел на хозяина. В субботу Марк с Кирой выкатили барабан из лужи и поставили его под навес крыльца, у самой стены, где всегда было сухо. Голубой «сундук» переехал вместе с ним.
Над барабаном, под самым навесом, висела проволока с рыбой. Последний улов сезона, восемь отборных подлещиков и один лещ, которого Марк вытащил в прошлое воскресенье и вешал отдельно, ближе к стене, как трофей.
— Сегодня последний раз вешаю, — сказал Марк вечером. — Если и этого утащит, всё. Сдаюсь. Пусть ему памятник ставят.
Ночь была ясная и холодная, после дождей подморозило. Марк уснул быстро.
Проснулся он от грохота.
Сначала что-то загремело на крыльце, как будто покатилось ведро. Потом раздался вой, такой, что у Марка по спине прошёл холод. Это был кошачий вопль, но не обычный мартовский, а дикий, сорванный, на одной ноте. И следом, перекрывая всё это, в доски крыльца ударило что-то тяжёлое. Раз. Другой. Так, что звякнули стёкла в окне веранды.
— Марк, — сказала жена в темноте. — Марк, что это?
Он уже натягивал штаны. Схватил с подоконника фонарь, сунул ноги в калоши и вышел на веранду. Прожектор над крыльцом молчал: Марк сам отключил его ещё в среду, потому что толку от него не было, только соседям в окна светил. Марк открыл дверь, шагнул на холодные доски и поднял луч.
Сначала фонарь выхватил перевёрнутое эмалированное ведро. Оно лежало на боку у ступенек и ещё покачивалось. Рядом валялся веник.
Потом луч пошёл вверх, к перилам, к проволоке.
Рыба висела вся. Восемь подлещиков рядком, и лещ отдельно, у стены, нетронутый.
А посреди крыльца, прямо под рыбой, стоял Пуговка.
Он стоял столбиком, на задних лапах, вытянувшись во весь рост. Марк никогда не видел его таким высоким. Уши торчали вверх, почти касаясь проволоки, шерсть на загривке встала дыбом, а в свете фонаря глаза горели красными огоньками. Кролик не смотрел на хозяина. Он смотрел на забор.
Марк повёл фонарём туда же. На верхнем краю профлиста, в самом углу, сидел Хан. Вернее, огромный рыжий шар со вздыбленной шерстью и хвостом, распушённым, как ёршик для бутылок. Кот смотрел на крыльцо и не двигался.
Пуговка опустился на четыре лапы, развернулся и с размаху ударил задней лапой в доски крыльца. Звук был такой, будто кто-то уронил мешок картошки со второго этажа. Бух. И ещё раз. Бух.
Хан издал короткий звук, похожий на чихание, и исчез за забором. Слышно было, как он, не разбирая дороги, ломится через соседский малинник, а потом и это затихло.
Марк стоял на крыльце в калошах на босу ногу и светил фонарём в пустой угол забора. Пуговка подошёл к нему, ткнулся носом в колено и сел, как ни в чём не бывало.
Сзади скрипнула дверь. На пороге стояли жена в накинутой куртке и Кира в пижаме с медвежатами.
— Что там? — шёпотом спросила Кира.
Марк посветил на рыбу. Потом на кролика. Потом на перевёрнутое ведро.
— Охрана объекта, — сказал он. — Нападение отбито. Потерь нет.
Утром он долго сидел с телефоном и читал. Оказалось, что кролики, когда чуют опасность, стучат задними лапами о землю. Это сигнал тревоги для всей семьи: беги, прячься, враг рядом. Маленький карликовый кролик стучит так, что его едва слышно из соседней комнаты. А у фландра лапа длиной с Маркову ладонь, и весит он восемь килограммов.
Восстановить картину ночи было несложно. Хан пришёл, как всегда, по забору, перебрался на крышу сарая, оттуда на перила. Внизу, на крыльце, у стены, стоял незнакомый кабельный барабан. Кот привстал к проволоке, к самому лещу, и в этот момент из барабана вылез Пуговка, проснувшийся от шороха над головой, и поднялся на задние лапы. Кот, который за свою долгую жизнь видел собак, ворон и людей с веником, в темноте нос к носу встретил серое существо с него ростом, с ушами, как у осла, и красными глазами. Дальше было ведро, веник и вопль.
Следующие ночи Марк не спал до часу, сидел у окна на веранде и караулил. Хан пришёл ещё дважды. Оба раза он забирался на крышу сарая, садился на краю и долго смотрел вниз, на крыльцо. Под навесом, в лунном свете, торчали два уха. Хан сидел минуту, другую, потом вставал и уходил обратно по забору. Неторопливо, с достоинством, но уходил.
На третью ночь он не пришёл. И больше уже не приходил никогда.
Рыба висела на проволоке до самых ноябрьских праздников. Лещ получился такой, что Марк возил его на работу показывать. Несушки в курятнике, которых больше никто не разглядывал по утрам с крыши, к середине ноября снова неслись каждый день, и жена стала продавать лишние яйца соседке через дорогу.
Соседка, кстати, в один из дней пришла не только за яйцами.
— Марк, — сказала она через забор, — а ваш этот, серый, он у вас тоже от котов? Ко мне тут рыжий повадился. Сметану со стола уносит прямо с банкой.
— Он у нас от всего, — ответил Марк с достоинством. — Восемь кило. Порода фландр.
— А где брали?
— На рынке, — сказал Марк. — Сказали, карликовый.
Соседка подумала и спросила, нельзя ли взять Пуговку к себе на недельку. Марк ответил, что нельзя, потому что у Пуговки служба.
Голубую переноску с наклейкой «для карликовых пород» Марк в ноябре повесил на забор. Прикрутил к профлисту крюк у самого крыльца, на высоте кроличьего носа, и подвесил на него переноску дверцей наружу, чтобы её не заливало водой с навеса. Кира, как и прежде, складывала туда яблочные ветки и морковку. Вечером, возвращаясь со смены, Марк первым делом заглядывал в «сундук». Если морковки там не было, он молча доставал её из кармана.
Пуговка ел морковку, сидя рядом со своим сундуком, длинный, серый, тяжёлый, и время от времени поглядывал на крышу сарая. Просто так. На всякий случай.
Весной, в апреле, Марк снова поехал на рынок за смесителем для летней кухни. В дальнем углу, за мешками с комбикормом, сидел на перевёрнутом ящике тот самый продавец в ватной куртке. Перед ним стояла коробка из-под обуви, а в коробке спали серые круглые крольчата.
Увидев Марка, продавец узнал его не сразу. А узнав, на всякий случай отодвинул коробку подальше.
— Возврату не подлежит, — сказал он быстро. — Вы ж сами выбирали.
— Да не надо возврата, — ответил Марк и присел над коробкой. — Тут соседка одного просит. Только ты скажи честно. Эти точно карликовые?
Продавец посмотрел на него, потом на крольчат, потом снова на него.
— Абсолютно, — сказал он. — Кило двести потолок.
— Отлично, — сказал Марк и полез за кошельком. — Давай вон того, с ушами побольше.
Смеситель он, конечно, опять забыл.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
