Про собаку Ратмир Буланов говорил с первого дня, как они с Василиной купили дом на Заречной улице. Дом был старый, бревенчатый, обшитый вагонкой, с печкой, которую никто не топил, и с двором в шесть соток за высоким деревянным забором. Риелтор показывал им кухню, ванную, новые окна. Ратмир смотрел только во двор.
— Вот здесь будка встанет, — сказал он и показал на угол у сарая, под старой грушей. — Здесь у него миска. А тут, у калитки, табличка.
— У кого «у него»? — спросила Василина.
— У охраны, — ответил Ратмир таким тоном, будто речь шла о давно решённом деле.
Василина вздохнула. Она работала фармацевтом в аптеке на площади и мечтала о чём-нибудь маленьком и тёплом, что можно взять на колени. О той-пуделе, например. Или о кошке. Ратмир ставил пластиковые окна по всему району, лазил по чужим балконам и чужим дачам и с детства помнил одну собаку. Жила она у дядьки в степном посёлке, звали её Акбар, и была она размером с телёнка. Когда Ратмиру было восемь лет, Акбар положил ему голову на плечо, и мальчик сел на землю. Не от страха, просто голова весила как мешок цемента. С тех пор он знал, какая собака ему нужна.
— Нам нужен алабай, — сказал он через неделю после переезда, разложив на кухонном столе распечатки. — Среднеазиатская овчарка. Порода древняя, отары от волков стерегла. Чужого во двор не пустит, своих любит. Шерсть короткая, в доме жить не будет, ему будка нужна и простор. Мы с тобой на работе, а дом под присмотром.
— Ратмир, они же огромные.
— Так в этом и смысл.
Питомник нашёлся в трёхстах километрах, в пригороде областного центра. Хозяйка питомника, крепкая женщина в резиновых сапогах, долго расспрашивала Ратмира, какой у них забор, какой высоты, есть ли щели, сколько часов в день собака будет одна. Потом вывела в загон шестерых щенков. Пятеро сразу кинулись к людям, залезли на ботинки, начали жевать шнурки. Шестой, самый светлый, палевый, почти цвета топлёного молока, сел в стороне и смотрел на всё это спокойно, с достоинством, как профессор на студенческой вечеринке.
— Вот этот, — сказал Ратмир. — Видишь, какой серьёзный? Не суетится. Охранник.
Хозяйка питомника посмотрела на щенка, потом на Ратмира и почему-то улыбнулась.
Домой щенок ехал в бельевой корзине на заднем сиденье, на старом пледе. Весь путь он проспал, только на заправке на полпути проснулся, тихо пискнул и снова уснул, уткнувшись носом в угол корзины. Ратмир всю дорогу поглядывал в зеркало заднего вида.
— Назовём Шерхан, — сказал он, когда въезжали в город.
— Как тигра из «Маугли»? — уточнила Василина.
— Как грозу джунглей.
Гроза джунглей весил тогда шесть килограммов, пах молоком и пылью и в первую же ночь пришёл со двора на крыльцо, лёг под дверь и скулил, пока Василина не вышла к нему в халате. Она села на ступеньку, щенок забрался ей на колени, вздохнул и уснул. Дома его звали Шерханом только при Ратмире. Без Ратмира Василина звала его Пельменем.
Рос Пельмень так, что за ним было трудно уследить. Ратмир взвешивал его на напольных весах в ванной: вставал сначала сам, потом брал щенка на руки и вычитал. В три месяца вышло пятнадцать. В пять месяцев двадцать девять, и держать его на руках стало тяжело. В полгода Ратмир встал на весы с Шерханом, весы показали сто двадцать шесть, и от этой затеи пришлось отказаться. Шерхан лежал на полу ванной и смотрел на хозяина с интересом.
К году в нём было шестьдесят пять килограммов. К полутора годам семьдесят. Голова у него стала широкая и тяжёлая, как наковальня, грудь как у быка, лапы толщиной с запястье взрослого мужчины. Уши у Шерхана были короткие, по-алабаевски, и от этого морда казалась ещё шире и круглее. Шерсть осталась светлой, палевой, на солнце почти золотой, только вдоль хребта шла полоса потемнее. Когда он вставал во весь рост и клал передние лапы Ратмиру на плечи, тот отступал на шаг и упирался спиной в стену сарая.
Будку Ратмир построил сам, ещё когда щенку было три месяца, и построил с запасом. Из толстых досок, с двускатной крышей, обитой остатками мягкой кровли, с утеплёнными стенками и широким лазом. Василина тогда сказала, что в такую будку можно поселить квартиранта. Ратмир ответил, что Шерхан до неё дорастёт. Шерхан дорос.
Миской служил эмалированный тазик, в котором раньше Василина замачивала бельё. Каша с говядиной, ведро воды в день. На калитке появилась жестяная табличка, купленная Ратмиром на строительном рынке: оскаленная собачья морда и надпись «Осторожно, злая собака». Ратмир прикрутил её на четыре самореза, отошёл на середину улицы, посмотрел и остался доволен.
Улица Заречная табличке поверила сразу. Да и без таблички хватало одного взгляда через штакетник, где в щели между досками виднелся палевый бок размером с диван.
Молодая мама из дома напротив, которая каждое утро катала коляску до парка, стала переходить на другую сторону улицы ещё за три участка до буланского забора. Сосед справа, таксист, раньше оставлял свою серую машину у их палисадника, потому что там была тень от рябины. Теперь он ставил её у собственной калитки, на солнцепёке, и по вечерам ругался, что руль раскалился. Мальчишки с соседней улицы устроили игру: кто добежит до забора Булановых, хлопнет ладонью по доске и успеет удрать. Хлопали, удирали, визжали на всю улицу. Шерхан в это время лежал под грушей и даже голову не поворачивал.
Хуже всех пришлось почтальонке. Это была немолодая полная женщина с тяжёлой сумкой на ремне через плечо, и почтовый ящик Булановых висел на калитке, прямо под жестяной оскаленной мордой. Первые две недели она опускала газету в ящик так, будто совала руку в улей: быстро, отвернувшись, с закрытыми глазами. Потом перестала подходить к калитке совсем. Василина выписывала районную газету и журнал про сад и огород, и теперь по четвергам журнал перелетал через забор и шлёпался то на грядку с укропом, то в бочку с дождевой водой.
— Почтальонка опять журнал в бочку бросила, — сказала Василина однажды, выуживая мокрые страницы. — Ратмир, это уже третий.
— Значит, работает, — ответил Ратмир с крыльца. Он сиял. — Охрана работает. Всё, нас обходят. Слышишь? Дом под защитой.
Контролёр из газовой службы, который раз в год ходил по улице сверять счётчики, позвонил Ратмиру на мобильный прямо от калитки и попросил «закрыть зверя». Ратмир вышел, отвёл Шерхана в сарай, и тот послушно ушёл, лёг на старый матрас и вздохнул так, что скрипнула дверь. Контролёр, мужчина в форменной куртке, прошёл к счётчику боком, не сводя глаз с сарая, переписал цифры и ушёл, не попрощавшись.
Ратмир был счастлив. Он рассказывал на работе, что у него во дворе семьдесят килограммов чистой ярости, что соседи перестали парковаться у забора, что почта к ним теперь летает по воздуху. Монтажники хохотали и просили показать фото. Ратмир показывал. На фото Шерхан лежал под грушей, положив огромную морду на лапы, и вид у него был сонный и задумчивый.
Василина знала про ярость больше.
Первой её догадкой был ёжик. Шерхану было месяцев пять, и однажды в сумерках из-под смородины вылез ёж, обычный, серый, деловитый, фыркнул и пошёл через двор к сараю. Шерхан увидел его, вскочил, сделал два шага, а потом развернулся и галопом побежал к крыльцу. Там он сел у Василининых ног и прижался к ней всем своим тогда ещё тридцатикилограммовым боком. Ёж прошёл мимо и скрылся под сараем. Шерхан провожал его глазами и мелко дрожал.
— Это он так охраняет? — спросила Василина у мужа.
— Это он его оценивает, — сказал Ратмир. — Ёж колючий, понимаешь? Умная собака на колючее не кидается.
Потом был полиэтиленовый пакет. Его принёс ветер с улицы, и пакет поскакал по двору, надуваясь и шурша. Шерхан от пакета забрался в будку. Потом была гроза в июле: на первом раскате он пришёл к дверям веранды и стал толкать их лбом, пока Василина не впустила. Семьдесят килограммов улеглись на коврике в прихожей, накрыв собой три пары обуви, и до конца грозы не шевелились. Потом были гуси, которых сосед через два дома гнал по улице к речке. Гуси шипели на забор, Шерхан лежал у дальней стены сарая и смотрел в небо.
Лаял он всего два раза в жизни, и оба раза во сне. Басом, коротко, с подвыванием, и тут же просыпался и озирался, будто сам удивлялся, кто это сказал.
Но главный страх Шерхана жил за забором слева, у Лукерьи Ивановны.
Лукерье Ивановне было за семьдесят. Сорок лет она преподавала пение в школе на соседней улице, до сих пор держала спину прямо, а по вечерам на её веранде играло старое пианино, когда у неё было настроение. Ещё у Лукерьи Ивановны была кошка Фенька. Маленькая, лёгкая, килограмма на два с половиной, трёхцветная: белая грудь и лапки, рыжие и чёрные пятна по спине, будто кто-то набросал на неё лоскутков. Одно ухо рыжее, другое чёрное. Нос розовый. Хвост держала трубой.
Фенька считала забор между участками своей личной дорогой. Каждое утро и каждый вечер она проходила по его верхней доске от груши до калитки, медленно, ставя лапу за лапой, как канатоходец, и иногда садилась посередине умываться.
В первый раз Шерхан увидел её, когда ему было семь месяцев. Он тогда весил уже под сорок и был уверен, что весь двор принадлежит ему. Он подбежал к забору, встал на задние лапы, вытянул шею и потянулся носом к кошке, чтобы понюхать. Фенька посмотрела на него сверху. Без суеты, без выгнутой спины. Просто посмотрела. Потом открыла рот и сказала тихо и очень отчётливо:
— Ффф.
Шерхан сел на землю. Сел прямо на собственный хвост, вскочил, развернулся и рванул в будку. Будка была построена с запасом, но не на такую скорость. Он влетел в лаз, упёрся во что-то внутри, и наружу осталась торчать его задняя половина, палевая, с подрагивающим хвостом. Так он и простоял, пока Фенька не закончила умываться и не ушла к себе.
С того дня у Шерхана появилась система. Едва на заборе показывались белые лапки, он прекращал есть, отходил от тазика и ложился к кошке спиной. Морду он при этом отворачивал к сараю, а глаза скашивал в её сторону, и так лежал, делая вид, что его очень интересует небо над крышей. Если Фенька садилась умываться прямо над будкой, Шерхан не шёл в будку. Он ждал. Мог прождать полчаса, мог час. Каша остывала, мухи кружили над тазиком. Вес у него к тому времени перевалил за шестьдесят, и когда этот вес лежал посреди двора и старательно не смотрел на два с половиной килограмма на заборе, Василина уходила на веранду, чтобы не смеяться при муже.
Ратмир не смеялся. Ратмир взялся за воспитание.
Он читал форумы собаководов до часу ночи. Он узнал, что алабаи независимы, что они сами принимают решения, что у них сильный территориальный инстинкт и что их предки тысячи лет выходили один на один против волков. Вечером он садился рядом с Шерханом на траву, обнимал его за шею и говорил вполголоса, чтобы не слышала Лукерья Ивановна:
— Шерхан. Ты меня послушай. Твой прадед волков гонял. Волков, понимаешь? А это кошка. Её на одну твою лапу положить, и ещё место останется.
Шерхан слушал, тяжело вздыхал и наваливался на хозяина боком. Ратмир заваливался в траву. Шерхан ложился сверху, клал голову ему на грудь и смотрел на забор. Если Фенька в этот момент шла по доске, он плотнее прижимался к Ратмиру и закрывал глаза.
Ещё Ратмир пробовал лакомства. Он клал кусок сыра у самого забора, под кошачьей дорогой, и звал. Шерхан подходил на три метра, ложился на брюхо и дальше полз, медленно, по сантиметру, не сводя глаз с верхней доски. Если доска была пустая, он доползал и съедал сыр. Если на доске появлялась Фенька, он отползал задом тем же путём, не разворачиваясь, и сыр доставался воробьям.
— Только никому не рассказывай, — попросил однажды Ратмир жену. Он сидел на ступеньках крыльца, и вид у него был как у человека, который проиграл в лотерею квартиру. — Особенно на улице. Пусть боятся. Это же всё, понимаешь, вся охрана на этом держится.
— На страхе, — подсказала Василина.
— На репутации, — поправил Ратмир.
Лукерья Ивановна, конечно, давно всё видела. Однажды она стояла у забора со своей стороны, срезала отцветшие флоксы и сказала Василине поверх штакетника, не понижая голоса:
— Вы не переживайте за вашего мальчика. Фенечка у меня строгая. Она и почтальонку не любит, и кота с соседней улицы, и меня по утрам, если я не встаю к семи. Это она не со зла. Характер такой.
— Мы и не переживаем, — сказала Василина. — Ратмир переживает.
Лукерья Ивановна посмотрела на двор, где под грушей лежал Шерхан, отвернувшись от забора так старательно, что у него затекла шея.
— Он ведь на неё смотрит, — сказала она. — Вы замечали? Боком, а смотрит. Боится, а смотрит. Неспроста это.
Так прошло лето. Потом осень, зима, ещё одна весна. Шерхану исполнилось полтора года, и он стал таким, каким его теперь знала вся Заречная: семьдесят килограммов, светлая золотистая шкура, голова как наковальня. Соседи по-прежнему обходили его забор по другой стороне улицы, мама с коляской по-прежнему переходила дорогу за три участка, газеты по-прежнему летали. А Фенька по-прежнему ходила по забору утром и вечером, и Шерхан каждый раз ложился к ней спиной и косился через плечо.
Однажды в конце сентября Булановы привезли с дачи у Ратмировых родителей картошку. Двенадцать мешков. Ратмир подогнал машину задом к калитке, распахнул её во всю ширину, подпер кирпичом, чтобы не мешала, и они с Василиной начали таскать мешки в погреб под сараем. Шерхан за полчаса до этого поел и лежал под грушей у будки, на нагретой за день траве, и дремал, положив голову на лапы. Тазик с остатками каши стоял рядом, в метре от его носа. Калитка была открыта.
Ратмир нёс десятый мешок, когда Василина вдруг остановилась посреди двора и сказала очень тихо:
— Ратмир. Не шевелись.
Он замер с мешком на плече и посмотрел, куда смотрела жена.
По дорожке от калитки, мимо машины, мимо крыльца, через весь двор шла Фенька. Не по забору, а прямо по земле, по их, булановской, земле, куда она не ступала ни разу. Шла не торопясь, хвост трубой, белые лапки ставила аккуратно, как будто проверяла, выдержит ли под ней двор. Шла прямо к груше. К будке. К тазику.
Шерхан открыл глаза.
Василина потом рассказывала, что в эту секунду она увидела, как по палевой шкуре от загривка до хвоста прошла дрожь, будто по воде пробежал ветер. Шерхан не вскочил. Он поднял голову и так и остался, с поднятой головой, огромный, неподвижный, и только уши дёрнулись назад. Фенька не обратила на него никакого внимания. Она подошла к тазику, понюхала край, поставила на него обе передние лапки и заглянула внутрь.
Ратмир медленно опустил мешок на землю.
— Сейчас рванёт, — прошептал он. — Сейчас он в будку рванёт.
Шерхан в будку не рванул.
Он встал. Медленно, сначала на передние лапы, потом на задние, весь, во все свои семьдесят килограммов. Фенька подняла голову от тазика и посмотрела на него снизу вверх. Между ними был метр. Василина забыла, как дышать. Ратмир, по его собственным словам, успел подумать, что кошку сейчас придётся отнимать у собаки или собаку у кошки, и непонятно, что хуже.
Шерхан сделал один шаг к тазику. Наклонил свою широкую голову. И носом, очень осторожно, будто тазик был стеклянный, подвинул его к кошке. Сантиметров на двадцать. Потом отступил назад, лёг на траву, вытянул передние лапы и положил на них морду. И стал смотреть.
Фенька постояла, подумала и принялась за кашу.
Ела она долго и обстоятельно, выбирая из гречки кусочки говядины. Шерхан лежал не шевелясь. Только ноздри у него раздувались и опадали, и кончик хвоста иногда шуршал по траве. Когда кошка наелась, она села рядом с тазиком и начала умываться. Умывалась тоже долго: сначала морду, потом рыжее ухо, потом чёрное, потом белую грудку. Закончив, она встала, подошла к Шерхану вплотную и понюхала его нос.
Шерхан закрыл глаза. Василина потом клялась, что он перестал дышать.
Фенька обошла его голову, переступила через правую лапу, толщиной с её собственное туловище, и улеглась в ложбинку между передними лапами, прямо под его подбородком. Покрутилась, устроилась, свернулась клубком, прикрыла нос хвостом. И уснула.
Ратмир сел на мешок с картошкой.
— Это что сейчас было? — спросил он.
— Тихо, — сказала Василина. — Разбудишь.
Шерхан пролежал так полтора часа. Солнце ушло за крышу, от груши протянулась длинная тень, со стороны речки потянуло прохладой, а он не двигался. Ратмир дотаскал картошку на цыпочках. Потом принёс ковшик с водой и поставил прямо перед носом собаки, чтобы тому не пришлось вставать. Шерхан попил, не поднимая головы, аккуратно, чтобы не плеснуть на кошку, и снова замер.
В это время к калитке подошла почтальонка. Был четверг, в сумке лежал журнал про сад и огород. Она, как обычно, примерилась бросить его через забор, и тут увидела, что калитка распахнута настежь, подпёрта кирпичом, а посреди двора лежит то самое чудовище. И между лап у чудовища спит маленькая трёхцветная кошка.
Почтальонка опустила руку с журналом. Постояла. Потом, впервые за полтора года, вошла во двор, прошла к крыльцу, держась подальше от груши, и протянула журнал Василине.
— Это что же, — сказала она шёпотом, кивая на грушу, — он у вас её охраняет, что ли?
— Похоже на то, — так же шёпотом ответила Василина.
— А я полтора года ваш дом стороной обходила, — сказала почтальонка и вдруг рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ну, дела.
С того дня Фенька приходила каждый день. Калитку для неё Ратмир больше не закрывал на щеколду, оставлял щель шириной в ладонь. Фенька проходила в щель, шла к тазику, ела, умывалась и укладывалась спать на Шерхана. Иногда между лапами, иногда на боку, а в холодные дни забиралась ему на спину, в самое тёплое место за лопатками, и лежала там, как шапка. Шерхан при этом не вставал часами. Если Феньки долго не было, он шёл к калитке, ложился мордой к щели и ждал.
Через неделю об этом знала вся Заречная. Почтальонка разносила почту по сорока домам и про кошку на алабае рассказывала в каждом. Мальчишки, которые раньше хлопали по забору и удирали, теперь стояли у штакетника и спорили, сколько Фенька пролежит на собачьей спине. Мама с коляской остановилась у калитки, подняла сына из коляски и показала ему через щель: смотри, собачка, смотри, кисонька. Мальчик сказал «ав» и долго махал рукой. Шерхан на всякий случай повилял ему хвостом. Таксист справа вернул свою машину в тень рябины, а однажды принёс в пакете большую говяжью кость. Шерхан кость взял, отнёс к будке и положил рядом с тазиком. Грызть не стал, пока не пришла Фенька и не обнюхала подарок первой.
Лукерья Ивановна поставила у своего забора табуретку и по вечерам сидела на ней с чашкой чая, глядя через штакетник на свою кошку.
— Я же говорила, что неспроста, — сказала она однажды Василине. — Полтора года он на неё смотрел. А она на него. Только у неё характер, она первая не пойдёт. Ей нужно было, чтобы калитку открыли.
Ратмир всё это переживал тяжело. На работе монтажники узнали правду от его же жены, которая заказала у них окно на веранду и не удержалась. Теперь каждое утро кто-нибудь спрашивал Ратмира, как поживает кошкина подушка и не нужно ли охране подменного. Ратмир отшучивался, а по вечерам выходил во двор, смотрел на семьдесят килограммов, которые лежали неподвижно под двумя с половиной, и качал головой.
— Вот тебе и охрана, — говорил он. — Вот тебе и волкодав.
А потом, в середине октября, случилось то, после чего он качать головой перестал.
Был холодный вечер, и Ратмир решил загнать Шерхана на ночь в сарай, где лежал старый матрас и не дуло. Фенька спала у собаки на спине. Ратмир подошёл, наклонился и протянул руки, чтобы осторожно снять кошку и переложить её на крыльцо.
И услышал звук. Низкий, глухой, идущий откуда-то из самой глубины широкой собачьей груди, похожий на далёкий гром. Шерхан не скалился и не вставал. Он просто лежал, смотрел на хозяина снизу вверх и тихо, очень вежливо рычал. Первый раз в жизни. Наяву.
Ратмир отдёрнул руки. Постоял. Потом развернулся к веранде, где стояла Василина, и лицо у него было такое, будто ему вручили медаль.
— Ты слышала? — сказал он. — Нет, ты слышала? Он рычит! Охраняет!
— Кошку, — уточнила Василина. — От тебя.
— Неважно, — сказал Ратмир. — Главное, что умеет.
На следующий день под жестяной табличкой «Осторожно, злая собака» на калитке Булановых появилась вторая, поменьше, из фанеры, всего из двух слов: «И кошка». Буквы Василина выводила сама, белой краской, которая осталась от наличников. Ратмир, увидев её, сначала нахмурился, а потом засмеялся и прикрутил её покрепче, на четыре самореза. Почтальонка, проходя мимо, каждый раз останавливалась и перечитывала вслух:
— «Осторожно, злая собака». И кошка.
Журналы с тех пор она отдаёт в руки.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
