Всю жизнь у меня была старшая сестра Оля. На шестнадцать лет старше, взрослая, надёжная, пахнущая земляничным кремом из зелёной баночки.
Это Оля заплетала мне косы по утрам, туго, «чтобы к обеду не растрепались», и завязывала белые банты размером с капусту. Оля встречала меня из школы, когда баба Валя была на смене. Оля однажды во дворе так налетела на Кольку Пестрецова, который назвал меня безотцовщиной, что того потом мать неделю за руку в садик водила, боялась отпускать.
— Ты чего, Оль, — смеялась я потом. — Он же младше тебя вдвое.
— А неважно, — отвечала она, дуя на сбитые костяшки. — Сестру не дам в обиду. Ни ему, ни кому.
Мы жили втроём в маленьком городке, где все всё про всех знали, в стареньком доме на улице Кооперативной. Баба Валя, наша с Олей мама. Оля. И я. Про наших отцов дома не говорили, а я и не спрашивала. Мне хватало того, что у меня есть.
Оля вышла замуж, когда мне было двенадцать, но далеко не уехала, снимала квартиру через два двора и забегала к нам почти каждый день. Приносила мне то заколки, то тетрадь с котятами, то просто сидела на кухне, пила с бабой Валей чай и говорила про меня так, будто я её главная забота на свете.
Я росла и не задумывалась. Ну сестра и сестра. Большая, любимая, своя.
А потом мне исполнилось двадцать, и я собралась за границу. Подружки звали в Турцию, впервые в жизни без взрослых, и мне позарез нужен был загранпаспорт. Я села собирать документы и полезла в старый сервант, в нижний ящик, где баба Валя держала всю нашу семейную бумажную жизнь: свидетельства, справки, пожелтевшие квитанции, перевязанные аптечной резинкой.
Я вытряхнула всё на пол и села разбирать.
Своё свидетельство о рождении я нашла быстро. Развернула привычно, чтобы переписать данные, и вдруг зацепилась взглядом за дату выдачи. Стоял декабрь. А родилась я в апреле. Между рождением и выдачей свидетельства — восемь месяцев. Почему меня так поздно записали?
Я повертела бумагу. В графе «мать» — баба Валя, Валентина Петровна. В графе «отец» — прочерк. Всё как я и знала.
А под свидетельством, прилипнув к нему уголком, лежала ещё одна бумажка. Тонкая, полупрозрачная, обменная карта из роддома. Я развернула и её.
Дата — мой день рождения. Апрель, тот самый год. Роддом наш, городской. А в строчке «роженица» стояло совсем другое имя.
Соколова Ольга. Возраст — шестнадцать лет.
Я сидела на полу и смотрела на эти шестнадцать лет, и они никак не хотели складываться. Оля старше меня на шестнадцать. Если она рожала в шестнадцать, а я родилась тогда же… То выходило что-то, от чего у меня зашумело в ушах.
Я не помню, сколько просидела на полу. Помню только, что во двор въехала Олина машина, хлопнула дверца, и через минуту она уже стояла в дверях комнаты, с пакетом мандаринов, весёлая.
— Кать, ты чего на полу? Паспорт собираешь? — начала она и осеклась, увидев, что у меня в руках.
Мандарины она поставила на сервант очень аккуратно. Как будто боялась их разбить.
— Оль, — сказала я, и голос у меня был чужой. — Почему тут ты? Почему «роженица — Соколова Ольга, шестнадцать лет»?
Она села на край дивана. Долго молчала, комкала пакет в руках. А потом позвала:
— Мам. Мам, иди сюда.
Из кухни пришла баба Валя, вытирая руки о фартук. Увидела бумажки на полу, увидела наши лица и всё поняла сразу. Опустилась на стул, тяжело, как будто разом постарела на все свои годы.
Мы сели на кухне втроём. Баба Валя налила чай, который никто не пил, и стала рассказывать.
Оле было шестнадцать. Обычная девчонка, косички, музыкальная школа, первая любовь — мальчик со двора, старше на два года. Он уехал поступать в другой город и не вернулся, а через пару месяцев выяснилось, что Оля ждёт ребёнка. Ждёт меня.
— Городок наш сама знаешь какой, — говорила баба Валя, глядя в чашку. — Все на виду. Шестнадцать лет, школу не окончила. Её бы затравили. И тебя бы потом всю жизнь тыкали. В магазине, в школе, на улице. Я не могла этого допустить. Ни для неё, ни для тебя.
И баба Валя сделала так, как делали в таких случаях в маленьких городах. Записала меня на себя. По документам я стала её поздним ребёнком, а Оля — моей старшей сестрой. Оля тогда рвалась растить меня сама, в открытую, назло всем.
— Я ей не дала, — сказала баба Валя. — Молодая, глупая, сломала бы себе всё. А так вы обе были при мне. И она рядом. Каждый день рядом. Разве она хоть на шаг от тебя отошла?
Я повернулась к Оле. И только теперь по-настоящему увидела то, что было перед глазами все двадцать лет.
Кто заплетал мне косы. Кто дрался за меня во дворе. Кто первым бежал, когда я разбивала коленку. Кто плакал на моём выпускном в девятом, стоя у стенки, будто это её собственная дочь получает аттестат. Кто на каждый день рождения дарил мне не игрушку, а что-то до слёз нужное и угаданное.
Это была не сестра. Это была мать. Всё это время.
— Ты поэтому ко мне каждый день бегала? — тихо спросила я.
Оля кивнула. По щекам у неё катились слёзы, а она их даже не вытирала.
— Я не могла тебя называть дочкой, — сказала она. — Ни разу за двадцать лет. Ты меня Олей звала, сестрой, а я стояла и держалась, чтобы не сорваться. Кать, ты прости нас. Мы не со зла. Мы наоборот.
Я встала и обняла её. Она пахла всё тем же земляничным кремом из зелёной баночки, из моего детства. Я обнимала её и не знала, как теперь называть. Двадцать лет она была Оля. А оказалась мама.
— Не прощу, — сказала я ей в плечо. — Прощать тут нечего. Вы меня, дуры мои родные, вдвоём вырастили. Одна родила, другая от позора закрыла. Кого мне тут прощать.
Баба Валя за столом наконец расплакалась. Впервые на моей памяти. Всю жизнь железная, а тут сидела и плакала в фартук, повторяя: «Слава богу, слава богу, я так боялась, что ты не поймёшь».
Загранпаспорт я в тот год так и не сделала. Турция подождала. У меня появились дела поважнее — мне нужно было заново, уже по-настоящему, познакомиться со своей мамой.
Теперь я зову её мамой. Тихо, только когда мы вдвоём, чтобы не смущать перед соседями, которые до сих пор ничего не знают. Она каждый раз вздрагивает и улыбается, будто ей дарят то, чего не давали двадцать лет.
А косы она мне заплетает до сих пор. Хотя мне двадцать, и я вполне справляюсь сама.
