Я знала бабушкины лекарства наизусть лучше, чем собственные номера телефонов. Розовые от давления — утром и на ночь. Половинка белой, продолговатой, — после обеда. Капли, что пахли мятой и валерьянкой, — когда сердце к ночи частило. Десять лет я раскладывала эту аптеку по коробочкам, подписывала крышки маркером и ставила будильник на шесть, чтобы успеть занести всё до смены.
Бабушку звали Антонина Егоровна, а для меня она была просто баба Тоня. Мою маму, её младшую дочь, схоронили, когда мне было пятнадцать. С тех пор нас осталось двое: я, она и двухкомнатная квартира на Садовой. Герань на подоконнике, вязаный плед, вечно бормочущий телевизор, который она не выключала даже во сне, потому что в тишине ей делалось страшно.
— Настюш, шла бы ты спать, — говорила она каждый вечер, пока я мыла ей ноги в тазу. — Что ты со старухой возишься, у тебя своя жизнь.
— Помолчи, ба, — отвечала я. — Давай другую ногу.
Своей жизни у меня, если честно, было немного. Работа, аптека, бабушка, снова работа. Парень мой, Димка, продержался два года и ушёл, сказав напоследок фразу, которую я до сих пор помню слово в слово: «Ты замужем за своей бабкой, Насть, мне тут места нет». Я не спорила. Просто закрыла за ним дверь и пошла греть бабе Тоне ужин.
У бабушки было ещё двое детей, кроме моей мамы. Тётя Люда, старшая, давно перебралась в Краснодар, поближе к морю и подальше от всех нас. И дядя Валера, средний, который жил в этом же городе, двадцать минут на сто седьмом автобусе. Двадцать минут.
За последние годы тётя Люда позвонила бабушке, дай бог, раз пять. Всегда восьмого марта и всегда на две минуты: «Мам, здоровья тебе, ну ты там держись, целую, у меня плита». Дядя Валера заходил один раз, позапрошлой осенью. Занять денег на зимнюю резину. Бабушка дала. Он взял и полгода не показывался.
А баба Тоня всё помнила. Я думала, старость стёрла ей края, что она путает дни и лица. Оказалось, она помнила всё до последней запятой. Просто молчала.
Последний год дался тяжело. Ноги отказывали, ночами прихватывало сердце, дважды я вызывала скорую и сидела в приёмном покое до утра, держа её сухую ладонь в своей. Она всё извинялась. Ей было неловко, что я не сплю.
— Ты меня прости, — шептала она под капельницей. — Я тебе всю молодость забрала.
— Ничего ты не забрала, — говорила я. — Ты мне её отдала. Спи.
Она ушла тихо, в апреле, под утро. Я как раз задремала в кресле рядом, а когда открыла глаза, поняла, что телевизор всё бормочет, а бабушки уже нет. Врач потом сказал: во сне, сердце. Самая лёгкая смерть, если такая бывает лёгкой.
На похоронах народу было немного. Соседка баба Рая, две старушки из её поликлинической очереди, я и Оксана, моя подруга, которая приехала меня держать за локоть, чтобы я не осела на землю. Тётя Люда прислала венок с доставкой и голос по телефону. Дядя Валера пришёл на кладбище, постоял двадцать минут, посмотрел на часы и уехал, сказав, что у него дела.
А вот на девятый день они собрались все.
Приехала тётя Люда из Краснодара, загорелая, с чемоданом на колёсиках, будто в санаторий. Явился дядя Валера с женой, тётей Галей, которую бабушка при жизни называла не иначе как «эта твоя». Прикатила двоюродная сестра Инна с мужем, хотя Инну бабушка последний раз видела на моей маминой девятине, десять лет назад. Кухня наполнилась незнакомыми духами и деловым гулом.
Помянули наскоро. Тётя Люда даже кутью не доела, отодвинула тарелку и перешла к делу так буднично, будто мы собрались обсудить ремонт подъезда.
— Ну что, давайте по-взрослому, — сказала она, промакивая губы салфеткой. — Квартиру надо делить. По-честному, поровну. Я, Валера — мы прямые наследники, дети. Настя — внучка, ей четверть от маминой доли положена, ну, по закону. Так что не обессудь, Настюш.
— Мы ж не звери, — вставил дядя Валера. — Комнату мы тебе, конечно… ну, где-то. Разменяем, каждому по справедливости.
Я сидела на своём привычном месте, у окна, под геранью, и смотрела на них. Десять лет эта кухня знала только меня и бабушку. А теперь тут делили метры люди, которые не знали даже, в каком ящике лежат её очки.
— Тёть Люд, — сказала я тихо. — Ба последний год не вставала. Вы хоть раз спросили, как она?
— Настя, не начинай, — поморщилась тётя Люда. — Все мы заняты, у всех жизнь. Не надо вот этих сцен. Речь про квадратные метры, а не про то, кто хороший, кто плохой.
И тут в дверь позвонили.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, с кожаной папкой под мышкой. Марина Витальевна, нотариус. Она представилась и сказала, что покойная Антонина Егоровна заранее оставила распоряжение: на девятый день, когда соберётся семья, вскрыть в присутствии всех один конверт.
За столом стало тихо. Тётя Люда выпрямилась, поправила причёску, приготовилась. Она явно решила, что сейчас всё пойдёт как надо — по закону, поровну.
Нотариус села, надела очки, достала из папки плотный конверт, заклеенный и подписанный бабушкиной рукой. Я узнала этот почерк сразу. Крупные, чуть заваливающиеся вправо буквы. Так она подписывала мне открытки.
Марина Витальевна аккуратно вскрыла конверт ножом для бумаги. Внутри лежало два документа.
Первый — завещание. Она зачитала его ровным голосом: квартира на Садовой, всё имущество, всё до последней ложки — Анастасии. Мне. Целиком.
Тётя Люда открыла рот. Дядя Валера привстал.
— Это незаконно, — быстро сказала тётя Галя. — Мы оспорим. Старуха была не в себе.
— Антонина Егоровна проходила освидетельствование в день составления завещания, — спокойно ответила нотариус. — Полностью дееспособна. Оспорить, разумеется, ваше право. Но есть и второй документ. Она просила прочитать его вслух. Обязательно вслух.
И она развернула второй лист.
Это был не документ. Это был список. Тем же крупным почерком, в столбик, аккуратно, с датами. Бабушка назвала его сверху так: «Кто и когда обо мне вспомнил».
— «Людмила, — начала читать нотариус. — Звонила восьмого марта. Две минуты. Спросила про давление, не дослушала. Приезжала последний раз на Наташины девять дней, десять лет назад».
Тётя Люда побледнела под своим загаром.
— «Валера, — продолжила Марина Витальевна. — Приходил осенью. Взял на резину восемь тысяч. Не отдал. Больше не заходил. Звонил на Новый год, из-за стола, было слышно музыку и как его зовут садиться».
Дядя Валера медленно сел обратно на стул.
— «Инна. Прислала стикер с цветами в Одноклассниках. На девятое мая. Один».
Инна уставилась в стол.
Список был длинный. Бабушка помнила каждый звонок, каждый несостоявшийся приезд, каждое «мам, я перезвоню» без перезвона. Десять лет молчания, разложенные по датам, как я раскладывала её таблетки по коробочкам.
А в самом низу, отдельной строчкой, было написано:
«Настя приходила каждый день. Это всё, что мне нужно было знать».
Нотариус сняла очки и положила лист на стол. В кухне было так тихо, что слышно было, как капает вода из крана, который бабушка десять лет просила меня наконец починить, а я всё откладывала.
Тётя Люда встала. Долго застёгивала плащ, никак не попадала в пуговицы. Потом сказала, ни на кого не глядя:
— Ну, знаете. Так тоже нельзя. Мёртвая, а всё равно последнее слово за ней оставила.
— Да, — сказала я. — Она такая была. Всё до копейки помнила.
Они ушли один за другим. Чемодан на колёсиках прогремел по лестнице вниз. Дядя Валера у двери обернулся, будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов и просто вышел.
Я осталась одна в кухне, где десять лет пахло валерьянкой и бабушкиными пирогами. Марина Витальевна собрала папку, задержалась на пороге.
— Она вас очень любила, — сказала нотариус. — Знаете, что она мне сказала, когда всё это диктовала? «Пусть люди приходят к живым. К мёртвым все успевают».
Я закрыла за ней дверь. Подошла к окну, к герани, которую теперь надо было поливать мне одной. За стеклом отъезжало такси с краснодарским чемоданом.
А на столе лежал список. И внизу — та самая строчка, которую я потом вставила в рамку и повесила в прихожей. Чтобы помнить: приходить надо к живым.
