Валентине Сергеевне было тридцать девять, когда её мужа привезли из больницы домой и сказали, что ходить он больше не будет.
Борис Андреевич упал с лесов на стройке в мае. Не насмерть, но позвоночник ниже груди перестал ему принадлежать. Врач в коридоре объяснял всё длинно и осторожно, а закончил коротко:
— Готовьтесь. Дальше это ваша работа, не наша.
Она отработала на заводе технологом ещё четыре месяца, а потом написала заявление. Считала долго, с карандашом: сиделка выходила дороже её зарплаты, а бросить его на день она не могла.
Тридцать один год. Столько это продлилось.
Кто не жил рядом с лежачим, тот думает, что это про судно и капельницы. Это про другое. Про то, что каждые два часа надо перевернуть, иначе пролежни. Что простыню под ним меняют по особой методике, вдвоём удобно, одной — надо приноровиться, и Валентина Сергеевна приноровилась к сорок седьмому разу. Что на массаж уходит по сорок минут утром и вечером, и руки к пятидесяти годам стали как у грузчика.
Первые годы приходила его сестра, Раиса Андреевна. Приходила по субботам, садилась в кресло у окна и говорила.
— Ты, Валь, помни: квартира-то наша, родовая, — сказала она однажды между делом, разглядывая обои. — Родители Борьке брали. Так что ты тут вроде как при нём.
— Рая, — отозвалась Валентина Сергеевна, не отрываясь от таза с бельём. — Ты бы лучше воды принесла.
Потом Раиса Андреевна приходить перестала. Сказала, что у неё давление и что смотреть на брата ей тяжело.
Сын Бориса от первого брака, Игорь, появлялся раза три в год. Привозил коробку конфет, сидел двадцать минут, смотрел в телефон и уезжал. За тридцать один год он ни разу не остался на ночь.
Борис говорить перестал последние два года. Инсульт добил то, что оставила стройка. Он лежал, смотрел на неё и моргал: один раз да, два раза нет. Она научилась вести с ним целые разговоры на этих морганиях. Рассказывала про соседей, про то, что абрикос во дворе зацвёл раньше срока, спрашивала, гречку или рис.
Один раз она спросила его о другом.
— Борь, — сказала она, поправляя ему подушку. — Ты жалеешь, что я тогда с завода ушла?
Он моргнул два раза. Нет.
— А я иногда жалею, — сказала она и сама испугалась.
Он смотрел на неё долго, а потом заморгал часто-часто, и она никак не могла разобрать, что он хочет сказать. Она мучилась с этим весь вечер, перебирала буквы, показывала ему листок с алфавитом. Он злился, у него дрожала щека. Так они ни до чего и не дошли.
Он умер в феврале, в четыре утра. Она это заметила не сразу: она спала на раскладушке рядом и проснулась от тишины.
Через месяц её позвали к нотариусу.
Кабинет был маленький, с фикусом и жалюзи. Игорь пришёл в чёрном пальто и сел, положив руки на колени. Рядом с ним села Раиса Андреевна, в платке, и всю дорогу говорила, какой Боря был светлый человек.
Нотариус, Жанна Леонидовна, надела очки и стала читать. Завещание было составлено давно, в две тысячи тринадцатом. Квартира — сыну, Игорю Борисовичу. Гараж — сыну. Дачный участок в Клязьме — сыну. Денежные средства во вкладах — сыну.
Валентина Сергеевна слушала и почему-то думала о том, что забыла выключить утюг. Потом поняла, что утюгом не пользовалась три дня.
— Это всё? — спросила она.
— Это всё, — сказала Жанна Леонидовна.
— А я? Мне совсем ничего?
Нотариус ещё раз пробежала глазами лист.
— В этом документе вы не упомянуты, — сказала она.
Раиса Андреевна поправила платок и улыбнулась в сторону.
— Ну а что ты хотела, Валечка, — сказала она мягко. — Кровь есть кровь.
Игорь встал первым. У двери он обернулся и сказал, что торопить не будет, но пусть она в течение месяца подумает, куда съезжать, потому что квартиру он выставляет.
Домой она шла пешком через весь район.
Дома она села за его стол. Стол стоял в углу и все эти годы был завален коробками с лекарствами, бинтами, катетерами. Она стала разбирать. Просто чтобы чем-то занять руки.
В нижнем ящике, под стопкой старых квитанций, лежал плотный конверт. На нём его рукой, ещё твёрдой, было написано: «Вале. Когда всё закончится».
Внутри лежали бумаги.
Договор дарения квартиры. Дарителем — Борис Андреевич, одаряемой — Валентина Сергеевна, дата — две тысячи девятнадцатый год, штамп о регистрации перехода права. Выписка из реестра. Договор дарения на участок. Бумаги по гаражу. И справка из банка о том, что вклад переоформлен на её имя ещё в восемнадцатом.
Всё, что нотариус только что раздала Игорю, шесть лет как принадлежало ей.
А сверху лежал листок в клетку, исписанный крупно и криво, с наклоном вправо.
«Валюша. Если ты это читаешь, значит, я уже не могу объяснить сам. Завещание я писал специально, и Райке копию отдал специально, чтобы она успокоилась и от тебя отстала. Она бы тебя со свету сжила, я её с детства знаю. Пусть думают, что всё Игорю. А по бумагам всё твоё, я всё оформил, ходил с Витькой из третьего подъезда, он возил. Прости, что молчал. Хотел сказать сам, когда ты будешь не такая уставшая. Ты всё время была уставшая».
Дальше было ещё две строчки, но их она прочитать не смогла, потому что бумага намокла.
Игорь приехал через четыре дня, с оценщиком.
Она открыла дверь, впустила обоих в прихожую и молча протянула ему выписку. Он читал долго. Потом прочитал второй раз. Оценщик топтался у порога и разглядывал потолок.
— Это подделка, — сказал Игорь.
— Проверь, — сказала она.
Он проверил. Через неделю позвонил и сказал одно слово: «понятно». Раиса Андреевна не звонила вовсе.
Отцовские часы, ордена его отца и все фотографии Валентина Сергеевна сложила в пакет и отвезла Игорю сама. Оставила у консьержа, наверх не поднялась.
А осенью она первый раз за тридцать один год уехала. На четыре дня, в Кисловодск, по путёвке, которую взяла в первой попавшейся конторе.
Соседка потом спрашивала, как оно там.
— Тихо, — сказала Валентина Сергеевна. — Я всё просыпалась ночью. Слушала.
