Школа номер девять, кабинет труда в полуподвале. Запах опилок, олифы и разогретого клея, который не выветривался оттуда с восьмидесятых годов.
Павел Павлович пришёл сюда работать в 1984 году.
Учитель труда, для всех Пал Палыч. Невысокий, немногословный, в синем халате с прожжённым рукавом. Не самый заметный человек в педсовете: за тридцать лет ни одной грамоты выше районной, ни одного громкого выпуска, ни одной статьи в местной газете.
Зато у него была привычка, над которой посмеивалась вся школа.
Он оставался после уроков и чинил парты.
Каждый май завхоз Тамара Егоровна составляла список на списание: изрезанные, исписанные, с выломанными углами, с дырами от циркуля. Десяток штук в год, иногда больше.
И каждый год Пал Палыч этот десяток забирал себе.
— Опять со своим ремонтом, — говорила Тамара Егоровна. — Вам заняться нечем?
— Мне-то есть чем, — отвечал он. — Партам нечем.
Он утаскивал их вниз, в полуподвал. Что он там делал, толком не знал никто: дверь была открыта, заходи кто хочешь, просто ходить туда было незачем.
К сентябрю парты возвращались в классы ровными, гладкими, покрытыми лаком.
Дети радовались новой мебели. Родители на собраниях хвалили директора за то, что «наконец обновили». Директор скромно кивал.
В 2014 году школе исполнилось шестьдесят лет.
К юбилею выбили финансирование, и в кабинеты завезли настоящую новую мебель: пластик, металлические ножки, регулируемая высота. Старые парты пошли на разбор.
Тамара Егоровна с рабочим спускала их во двор, в кучу.
На одной крышка отходила неровно, будто под верхним слоем что-то было. Рабочий поддел её ломиком.
Из-под фанеры посыпались тонкие пластинки.
Их было двадцать восемь. Каждая размером с ладонь, аккуратно выпиленная, зашкуренная по краям. И на каждой карандашом написано одно и то же по форме и разное по содержанию:
«Соколов Дима, 6-б, 1997. Вырезал ножом слово. Заклеено 14.05.1997».
«Гурина Настя, 5-а, 2003. Прожгла лупой. Заклеено 22.05.2003».
«Мальцев Кирилл, 7-в, 2009. Выломал угол на спор. Заклеено 30.05.2009».
Тамара Егоровна села прямо на асфальт, в юбке, посреди двора.
Разбирать стали остальные парты.
Пластинки нашлись почти в каждой. Всего насчитали больше трёхсот. Тридцать лет школьного вандализма, аккуратно выпиленного, подписанного и спрятанного под слоем фанеры.
Пал Палыч к тому моменту уже два года как не работал: ушёл на пенсию тихо, без банкета, попросив не устраивать проводов.
За ним поехали домой.
Он открыл дверь в том же синем халате, только без прожжённого рукава, потому что халат был домашний, другой.
— Павел Палыч, — сказала завхоз с порога. — Вы зачем это делали?
Он подумал.
— За порчу имущества у нас что было? — спросил он вместо ответа. — Родителей в школу, разбор на совете, характеристика подпорченная. А ребёнку тринадцать лет, он дурак ещё, он через год другим человеком будет.
— И вы всё это молчали?
— А что говорить, — сказал Пал Палыч. — Испортил — починили. Кому от разговора лучше?
— А писать зачем?
Вот тут он смутился впервые за весь разговор.
— Так это ж память, — сказал он. — Тридцать лет мальчишек и девчонок. Я их всех помню, а кто их ещё вспомнит? В журнале «удовлетворительно» стоит, и всё.
Дальше история пошла обычным путём.
Пластинки не выбросили. Их отмыли, разложили по годам и повесили в рекреации второго этажа за стеклом. Получился стенд, который в школе называют без всякой торжественности «стенка Пал Палыча».
Выпускники, приезжая на встречи, первым делом идут туда искать свою фамилию.
Находят, смеются, фотографируют, показывают собственным детям. Сорокалетний мужчина, который «выломал угол на спор», нашёл свою пластинку и стоял у стенда очень долго.
Самого Пал Палыча на открытие стенда позвали.
Он пришёл, посмотрел, сказал «ну ладно» и попросил разрешения забрать домой одну-единственную пластинку.
Ту, где написано: «Павлов Серёжа, 8-а, 1991. Разрезал крышку циркулем. Заклеено 17.05.1991».
Серёжа Павлов — это его сын.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
