Восемь лет.
Столько мы с Игорем не были в доме его отца. Восемь Новых годов, восемь дней рождения, восемь несостоявшихся знакомств нашей дочери с дедом.
Поссорились они ещё до нашей свадьбы. Из-за чего именно, Игорь мне так толком и не рассказал. Отмахивался:
— Ксень, там нечего пересказывать, — говорил он и переводил разговор. — Отец решил, что я живу неправильно. Всё.
Я звонила Виктору Степановичу каждый год. Поздравляла с днём рождения, спрашивала про здоровье, про давление. Он отвечал вежливо, коротко, как отвечают из регистратуры, и клал трубку первым.
А в марте он позвонил сам.
— Приезжайте в субботу. К двум, — сказал он и, не дожидаясь ответа, отключился.
Игорь стоял с телефоном у окна и не мог выговорить ни слова. Потом весь вечер ходил по квартире и трогал вещи: подоконник, спинку стула, край книжной полки. Как будто проверял, здесь ли он вообще.
Неделя перед субботой
Я жила как перед экзаменом.
Купила Соне новое платье, васильковое, с белым воротничком. Испекла тот самый яблочный пирог, который, по словам Игоря, любила его покойная мама. Достала из шкафа скатерть, купленную ещё на прошлый Новый год и ни разу не разложенную, и трижды переглаживала её на подарок.
Игорь почти не спал. В четверг ночью я проснулась и увидела, что он сидит на кухне в темноте.
— Ты чего? — спросила я.
— Ничего, — ответил он. — Просто думаю, что ему сказать в дверях.
Суббота
Мы стояли у его двери в двадцать минут второго. Приехали раньше времени, потому что Игорь боялся опоздать. Он поправлял воротник рубашки, наверное, раз десять.
Виктор Степанович открыл сразу, будто ждал у порога. Высокий, прямой, седой, в отглаженной рубашке с застёгнутой верхней пуговицей. Посмотрел на нас так, как смотрят на людей, пришедших устраиваться на работу.
— Проходите, — сказал он.
Соня спряталась за меня. Дед на неё не взглянул.
В комнате был накрыт стол. Настоящий, с крахмальной скатертью, с приборами, разложенными по линейке, с графином посередине. У меня внутри всё поднялось: получилось, восемь лет позади, сейчас он увидит внучку, сейчас всё это кончится.
Я потянула стул, чтобы усадить Соню.
— Стойте, — произнёс Виктор Степанович.
Голос у него был совершенно ровный.
— Прежде чем мы сядем, я должен обозначить условия. Их два, и они не обсуждаются, — сказал он и сложил руки за спиной. — Первое. Ко мне обращаться по имени и отчеству. Никаких «пап», никаких «Виктор Степаныч». Виктор Степанович, полностью.
Игорь как-то нехорошо замер рядом со мной.
— Второе, — продолжил свёкор, глядя на меня и только на меня. — За стол в моём доме первой садится не невестка. Первым сажусь я. Потом сын. Потом вы с ребёнком. Так было заведено у моего отца, так будет здесь.
Стало очень тихо. Я слышала, как в кухне капает вода из крана.
— Пап, — тихо сказал Игорь. — Ты сейчас серьёзно?
— Я сказал: не обсуждается, — ответил Виктор Степанович.
Десять минут
Мы сели. Не знаю, зачем. Наверное, потому что за восемь лет так соскучились по надежде, что готовы были заплатить за неё любую цену.
Свёкор сел первым. Потом Игорь. Потом мы с Соней.
Он разлил компот. Мне — последней.
— Виктор Степанович, — начала я как можно мягче, — Соня очень хотела с вами познакомиться. Она в этом году пошла в школу…
— Я ещё не закончил, — перебил он. — Есть третье. Оно не условие, а замечание. Вы, Ксения, за восемь лет ни разу не приехали ко мне сами. Звонили. Звонить может кто угодно.
Я поставила стакан на стол и почувствовала, что у меня горят щёки.
— Мы не приезжали, потому что нас не звали, — сказала я.
— Приличные люди не ждут приглашения к отцу мужа, — отозвался он.
И вот тут произошло то, чего я не забуду.
Игорь, мой Игорь, который дома спокойно разруливает конфликты на стройке и умеет разговаривать с самыми тяжёлыми людьми, вдруг опустил глаза в тарелку. Плечи ушли вперёд. Он сделался меньше ростом. Прямо на моих глазах взрослый сорокалетний мужчина превратился в мальчика, который стоит перед отцом и ждёт разбора.
Он не сказал ни слова.
Что я увидела в тот момент
Я всегда думала, что их ссора была про какой-то поступок. Про деньги, про квартиру, про мою фамилию, про что угодно.
А оказалось, ссора была вот про это. Про порядок посадки за столом. Про то, кто первый, а кто последний.
Восемь лет назад мой муж, видимо, впервые сказал этому человеку «нет». И был вычеркнут. Не за проступок — за то, что перестал быть удобным.
Я посмотрела на Соню. Она сидела очень тихо, сложив руки на коленях, и не притрагивалась к еде. Дети всё чувствуют раньше нас.
Я встала.
— Спасибо за обед, Виктор Степанович. Мы поедем.
— Мы ещё не ели, — сказал он.
— Мы уже наелись, — ответила я.
В машине
Игорь не заводил двигатель минут пять. Просто сидел, положив руки на руль.
— Прости, — сказал он наконец.
— За что?
— Я опять не смог, — проговорил он медленно. — Я всю дорогу репетировал, что скажу ему. А сел за стол и превратился обратно.
И тогда я взяла его за руку.
— Ты не превратился обратно. Ты просто увидел, откуда всё это в тебе, — сказала я. — Восемь лет ты жил и думал, что виноват. А виноват ты был только в том, что вырос.
Он молчал. Потом всё-таки повернул ключ.
Соня на заднем сиденье спросила:
— Мам, а дедушка теперь опять не будет с нами дружить?
Я не нашлась, что ответить. Сказала правду:
— Дедушка хочет дружить только по своим правилам, Сонь. А правила у него неудобные.
Что было потом
Виктор Степанович больше не звонил. Мы тоже.
Игорь ходит к психологу второй год. Говорит, что впервые в жизни разрешил себе на отца злиться, и что это оказалось страшнее, чем всё остальное.
А знаете, что странно? После той субботы мне стало легче. Восемь лет мы жили с открытой дверью, в которую однажды кто-то войдёт и всё исправит. В марте эта дверь открылась, и мы увидели, что за ней.
Иногда самое доброе, что может сделать несостоявшееся примирение, — это закрыть вопрос.
А вы бы остались за тем столом ради восьми потерянных лет?
