Сапоги Алёне покупали раз в три года и всегда на размер больше, «на вырост».
Формулу она помнит дословно. «Алён, ну ты же понимаешь. Денег нет». Говорилось это спокойно, без злости, как про погоду за окном. Денег нет на английский. Денег нет на поездку класса в Питер. Денег нет на репетитора по химии, а без химии никуда не берут.
В одиннадцатом классе она принесла домой распечатку с проходными баллами и положила на стол. Мать, Людмила Сергеевна, глянула через плечо, не отрываясь от капусты.
— Иди в медучилище, — сказала она. — Хорошая профессия, всегда с куском хлеба.
— Мам, я хочу в институт.
— Хотеть не вредно, — отозвалась мать. — Денег нет, Алён.
Отец, Геннадий Петрович, сидел за тем же столом и чинил утюг. Он не сказал ничего. Он вообще редко что-то говорил.
Алёна поступила на платное. Кредит она взяла в августе, в тот же день, когда подписала договор с институтом: четыреста восемьдесят тысяч, десять лет, шесть тысяч четыреста двадцать третьего числа каждого месяца.
Девять лет это выглядело так. Ночные смены. Потом ещё смена вместо заболевшей Гали. Уколы на дому по вечерам, полторы тысячи за визит. Двадцать третье число, которое она чувствовала кожей ещё двадцатого. Дни рождения, на которые она приходила с тортом, потому что торт дешевле подарка. Кофе из термоса, потому что стакан в автомате стоит как два платежа по процентам, если считать в год.
Сейчас Алёне тридцать один, она медсестра в кардиологии, и до последнего платежа ей оставалось четырнадцать месяцев.
Вика младше на пять лет. Юрфак, платно, двести десять тысяч в год. Когда сестра поступила, Алёна спросила у матери, откуда деньги. Людмила Сергеевна ответила, что вертятся, занимают, отец шабашит по выходным. Алёна поверила. Ей было не до расспросов, у неё было двадцать третье число.
В апреле Вика позвонила и позвала её в подружки невесты.
— Алён, ты ж моя сестра, — сказала она в трубку. — Кого мне ещё звать?
Алёна согласилась. Купила себе платье подружки за свои, объехала трёх флористов, склеила восемьдесят карточек с именами гостей, поругалась с типографией из-за шрифта на приглашениях.
Примерка была в субботу, в салоне на Советской. Пахло крахмалом и чужими духами. Вика стояла на круглом подиуме в три зеркала, консультант подкалывала шлейф, а Людмила Сергеевна сидела в кресле, держа сумку на коленях, и смотрела на дочь с таким лицом, какого Алёна у неё не помнила.
— Людмила Сергеевна, берём? — спросила консультант.
— Берём, — сказала мать. — Девяносто пять, да?
— Девяносто пять.
— Ну и ладно. Снимем с той, старой книжки, там остаток должен быть.
Алёна сидела на пуфике у стены, с двумя чехлами на коленях. Слово «книжка» она услышала раньше, чем поняла, что услышала.
— С какой книжки? — спросила она.
— Да там ерунда, — быстро сказала мать и переложила сумку с колена на колено. — Дедов ещё вклад. Копейки.
Вика в зеркале обернулась через плечо. Консультант держала во рту булавки.
Вечером Алёна открыла на телефоне второй профиль в банковском приложении. Два года назад мать попросила поставить ей приложение на новый телефон, потому что «я в этом не понимаю, Алён, сделай сама и пусть у тебя останется, вдруг я пароль забуду». Пароль так и остался.
Раздел «Закрытые счета». Одна строчка.
Вклад «Копилка». Открыт четырнадцатого апреля две тысячи девятого. Закрыт второго июля две тысячи двадцать четвёртого. Комментарий владельца к счёту, вбитый когда-то вручную и с тех пор не тронутый: «Алёне на институт».
Алёна нажала «выписка».
Первое поступление — три тысячи рублей. Дальше по две, по три, по четыре, из месяца в месяц, без пропусков дольше квартала. Пятнадцать лет. К лету восемнадцатого на счету лежало семьсот двенадцать тысяч.
Потом пошли снятия. Август восемнадцатого — двести десять тысяч. Август девятнадцатого — двести десять тысяч. Август двадцатого — ещё двести десять. Три платежа за Викин юрфак, ровно в срок, ровно в сумму.
Счёт закрыли второго июля двадцать четвёртого. Остаток сто восемнадцать тысяч. Свадебное платье стоило девяносто пять.
Алёна сидела на кухне, не включая свет, и смотрела не на цифры. На название. «Алёне на институт». Она читала эти четыре слова, пока экран не гас, потом снова включала.
В понедельник она распечатала выписку на работе, на сестринском принтере, где обычно печатают направления на анализы. Восемь листов. Сложила пополам, убрала в сумку и носила там ещё девять дней.
Предсвадебный ужин был в четверг, дома у родителей. Кастрюля картошки, селёдка, Викин жених Слава, тётка Нина с мужем, разговоры про рассадку и про то, что в «Дубраве» на восемьдесят человек взяли шестьсот сорок тысяч, зато с обслуживанием и тортом.
Алёна дождалась чая. Достала листы и положила их на клеёнку, рядом с вазочкой варенья.
— Мам, что это за счёт? — спросила она.
Людмила Сергеевна надела очки, которые висели у неё на шнурке, и взяла верхний лист. Прочитала. Перевернула. Прочитала второй.
Она не побледнела. Не начала оправдываться. Она положила листы обратно, сняла очки и ответила так, будто её спросили, сколько соли в супе.
— Ну а тебе-то зачем было? Ты и так пробилась. А Вике надо было помочь, она же слабенькая.
Слава смотрел в свою чашку не отрываясь. Тётка Нина потянулась за хлебом и передумала.
— Понятно, — сказала Алёна.
— Что тебе понятно? — Мать начала злиться. — Алён, ну не начинай перед свадьбой.
— Ничего. Правда ничего.
Вика заплакала прямо за столом, некрасиво, в кулак.
— Я думала, это папа шабашил, — выговорила она. — Алён, я честное слово думала, что папа.
Алёна ей поверила. Это было легко. Вика правда не знала, и от этого не становилось ни на грамм легче.
Отец за весь вечер не произнёс ни слова. Он собрал со стола чашки и унёс их в раковину.
На свадьбу Алёна пришла. В платье подружки невесты, за которое заплатила сама, с восемьюдесятью карточками, которые сама склеила.
Ресторан «Дубрава», три зала, арка из белых роз. Людмила Сергеевна дважды за вечер сказала вслух цифру шестьсот сорок и один раз добавила, что для дочери они ничего не жалеют.
Геннадий Петрович сидел с краю, у окна, в костюме, который надевал третий раз в жизни. После второго тоста он встал, обошёл стол и попросил у тамады микрофон.
— Я коротко, — сказал он. — Я говорить не умею.
В зале засмеялись, доброжелательно, как смеются над молчунами.
— Вика, дочка, будь счастлива, — сказал отец. И замолчал так надолго, что тамада шагнул вперёд забрать микрофон. — Алён. Подойди сюда.
Алёна встала. Восемьдесят человек развернулись на стульях.
Геннадий Петрович вынул из внутреннего кармана пиджака сберкнижку в потёртой синей обложке, стянутую аптечной резинкой, и паспорт. Резинку он снимал долго, пальцы не слушались.
— Я с одиннадцатого года кладу, — сказал он в микрофон. — Каждый месяц, сколько получалось. Мать не знает. Тут миллион сто.
Стало тихо так, что было слышно, как на кухне звякает посуда.
— Гена, — сказала Людмила Сергеевна. — Гена, ты что делаешь.
— Я пятнадцать лет молчал, — ответил он, не оборачиваясь. — Хватит.
Алёна взяла книжку. Обложка была тёплая, от кармана.
— Пап, — сказала она. — Зачем ты молчал-то?
— Боялся, что она найдёт и снимет, — ответил Геннадий Петрович. — Я и не молчал, Алён. Я копил.
Он положил микрофон на стол, взял со спинки стула свой пиджак и дочь под локоть и пошёл к выходу через весь зал, между накрытыми столами, мимо арки из белых роз. Тамада включил медленный танец и почти сразу выключил.
В гардеробе Алёна остановилась.
— Пап, там же гости.
— Пусть мать объясняет, — сказал он, застёгивая куртку. — Ей это лучше даётся.
Кредит она закрыла в понедельник. Восемьдесят шесть тысяч с копейками, с пересчётом процентов за досрочное. Операционистка спросила, нужна ли справка о полном погашении. Алёна попросила две.
Мать позвонила через четыре дня и говорила одиннадцать минут: что старшая дочь опозорила семью перед восемьюдесятью гостями, что люди теперь шепчутся, что Вике испортили единственный день.
— Мам, — сказала Алёна, когда та выдохлась. — Тебе бы извиниться.
— За что? — искренне спросила Людмила Сергеевна.
На этом «за что» разговор и кончился.
Миллион сто лежит нетронутый до сих пор. Алёна пока не придумала, на что его тратить, и, если честно, боится потратить не на то.
А отец теперь ужинает у неё по средам. Приносит с собой то утюг, то удлинитель, то чайник со сломанной кнопкой, хотя у неё в квартире всё работает.
