Мне было четырнадцать, и весь мой мир помещался в чёрный дерматиновый футляр с потёртыми углами.
Я приходила из школы, бросала портфель у двери и первым делом открывала его. Внутри пахло канифолью и старым плюшем. Этот запах я узнаю до сих пор, через тридцать два года, с закрытыми глазами.
Скрипка стояла в углу, между шкафом и батареей. Своё место у неё было такое же законное, как у холодильника на кухне.
Тамара Павловна, мой педагог, женщина с прямой спиной и вечно холодными руками, ловила мать в коридоре музыкалки и говорила ей вполголоса, будто по секрету:
— Люба, вы понимаете, что у неё есть? У неё есть звук. Технику я поставлю любому дураку. Звук не ставится.
Мать кивала и краснела. Она всегда краснела, когда меня хвалили.
В ту зиму Тамара Павловна первый раз произнесла слово «консерватория». Не как мечту произнесла. Как расписание: вот сюда мы идём, вот через сколько лет, вот что для этого делаем начиная с понедельника.
Я занималась по четыре часа. Мозоли на подушечках левой руки были жёсткие, как копыто, я их грызла на уроках математики. У меня болела шея. Мне было всё равно.
А потом был обычный четверг.
Я вернулась из школы, скинула ботинки и пошла в комнату. В углу, между шкафом и батареей, был квадрат несмытой пыли. Ровный такой квадрат, с чёткими краями.
Отец сидел на кухне не разувшись. Просто сидел на табуретке и смотрел в окно.
— Пап. Где скрипка?
Он не повернулся.
— Больше не занимаешься, — сказал он.
— Пап, где скрипка?
— Продал.
Я стояла в дверях кухни и ждала, что дальше. Что он сейчас объяснит, накричит, скажет хоть что-нибудь. Что это шутка, что она у соседки, что он проверяет меня.
Он молчал.
Мать стояла у раковины и мыла одну и ту же тарелку. Вода шла. Она не обернулась ни разу, ни на секунду, за весь разговор. Тогда я подумала, что она с ним заодно.
Через три дня Тамара Павловна приехала к нам сама. Я слушала из комнаты через дверь.
— Виктор Андреевич, вы соображаете, что делаете? — голос у неё дрожал. — Это не кружок. Это ребёнок с даром.
— Извините, Тамара Павловна, — ответил отец. — Не занимается больше.
— Вы мне объясните хотя бы почему?
— Не занимается, — повторил он и закрыл дверь.
Больше я на скрипке не играла никогда. Ни на чьей, ни разу, ни одной ноты.
Первый год я его ненавидела громко. Хлопала дверьми, не ела за одним столом, называла его «он». «Он пришёл», «он спрашивал». Потом ненавидеть громко надоело, и я стала ненавидеть тихо, по-хозяйски, экономно, как ненавидят долго.
В восемнадцать я собрала спортивную сумку и уехала в общагу.
Он сидел на той же табуретке и не встал.
За следующие двадцать восемь лет мы сказали друг другу слов пятьсот, я считала. По праздникам звонок: «Здорова». — «Здорова». — «Как сама?» — «Нормально». Всё. Я приезжала только к матери и только когда его не было дома. Он это знал и уходил. Уходил заранее, чтобы меня не стеснять.
Мать умерла, когда мне было тридцать семь. В последний вечер она держала меня за руку и была уже почти не здесь, но вдруг сжала пальцы и сказала очень ясно:
— Аня. Ты его не суди.
Я решила, что это про старость. Что она просит не бросать деда одного.
Я не поняла ничего.
Отца не стало в июне. Позвонила тётя Валя, его сестра, и сказала так, будто извинялась за беспокойство: «Анют, ты приезжай. Папа помер».
На похоронах я не плакала. Стояла, смотрела на чужое сухое лицо и честно искала в себе хоть что-нибудь. Ничего не находила. Соседка сзади шептала, какой был золотой мужик, как он всем во дворе чинил проводку задаром, и мне хотелось обернуться и спросить: а вам он что-нибудь продавал?
Через неделю я приехала разбирать квартиру.
Там ничего не изменилось за двадцать восемь лет. Та же клеёнка на столе, та же табуретка. В холодильнике початая банка кильки и полпачки маргарина. В ванной его бритва на полочке, и рядом стакан, и в стакане ещё стояла вода.
Я начала со шкафа в большой комнате. Он был старый, полированный, с зеркалом внутри дверцы, и дверца всегда заедала: её надо было приподнять и потянуть на себя. Руки вспомнили это раньше меня.
Я приподняла и потянула.
Пахнуло нафталином и его пиджаками.
Я отодвинула пальто. За ним, в самой глубине, у задней стенки, стоял чёрный дерматиновый футляр с потёртыми углами.
Я села на пол.
Не знаю, сколько я так просидела. Потом протянула руку и вытащила его за ручку. Ручка была обмотана синей изолентой. Он обмотал её, когда мне было девять и старая тесьма лопнула прямо на улице.
Замки щёлкнули. Оба, с первого раза.
Внутри был зелёный плюш, вытертый до основы там, где лежала шейка. И скрипка. Моя. На завитке слева скол, я его сделала в третьем классе, уронив футляр с подоконника, и потом две недели врала Тамаре Павловне, что так и было.
Запах ударил в голову так, что меня повело. Канифоль. Тридцать два года.
Под верхним клапаном, в кармашке для запасных струн, лежала пачка бумаг, перехваченная аптечной резинкой.
Квитанции. Мятые, выцветшие, с лиловыми печатями. Областной онкодиспансер. Фамилия матери, её инициалы, её год рождения. Даты: апрель, май, июнь того самого года. Того самого.
Дальше шли направления, копия договора, ещё квитанции. Я перебирала их на полу и никак не могла сложить в голове простую вещь, которая уже сложилась сама.
Мне было четырнадцать. Матери было тридцать девять. Они мне не сказали ни слова.
— Нашла, значит, — сказала тётя Валя от двери.
Я не слышала, как она вошла. Она стояла в плаще, с ключами в руке, и смотрела не на меня, а на футляр.
— Теть Валь. Что это.
Она села на стул у окна, тяжело, обеими руками опираясь на колени.
— Аня, — сказала она. — Он ей слово дал.
— Кому?
— Матери твоей. — Тётя Валя помолчала. — Она его заставила поклясться, что ты не узнаешь. Никогда.
У меня зашумело в ушах.
— Люба так и сказала: не хочу, чтобы девка всю жизнь ходила и знала, что её мечту разменяли на мою жизнь. Пусть лучше на него злится. Он переживёт. — Тётя Валя усмехнулась криво, не глазами. — Он и переживал. Двадцать восемь лет.
— Он мог сказать! — я почти закричала. — Мама умерла девять лет назад! Он мог мне сказать!
— А слово он кому давал? — спокойно спросила тётя Валя. — Ей. Живой она была или нет, слово одно.
Я сидела на полу и держала на коленях свою скрипку.
Потом тётя Валя достала из своей сумки тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клетку, двенадцать листов, обложка в разводах от чая.
Там были столбики. Даты и суммы. Его почерком, крупным и корявым, потому что писал он мало.
Пятьсот. Триста. Тысяча. Две тысячи. Опять триста. Один раз двенадцать тысяч, и рядом в скобках приписка: «премия к юбилею завода».
Первая запись стояла через четыре месяца после того четверга. Последняя через девять лет.
Девять лет.
Он ходил на смены, чинил соседям проводку задаром, ел кильку и складывал по триста рублей в тетрадь в клетку.
— Он у того же мужика её и выкупил, — сказала тётя Валя. — У Льва Аркадьевича. Мастер, дед уже совсем был. Витя к нему полгода ездил, каждое воскресенье. Тот сначала ни в какую: инструмент хороший, я, говорит, его не для перепродажи брал. А потом сдался.
— Почему он мне её не отдал?
Тётя Валя посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает, почему вода мокрая.
— Аня. Ты к тому времени пять лет как из дома ушла и трубку от него не брала.
Я молчала.
— А если отдать, надо объяснить. А объяснить нельзя. Он тебе с ней в руках должен был на пороге стоять и говорить: вот, дочь, забирай, а почему я её продал, не скажу. Ты бы что сделала?
Я знала что. Я бы захлопнула дверь.
— Он один раз приезжал, — сказала тётя Валя. — Я знаю, он мне потом сам сказал. Ты тогда на Строителей снимала. Он с футляром доехал, постоял у подъезда и уехал обратно.
Она встала, поправила плащ.
— Всё, Анют. Я тебе больше ничего не должна. Он мёртвый, она мёртвая, а ты живая. Живи теперь.
И ушла.
Я осталась одна в квартире, где на полочке в ванной стояла его бритва.
Смычок лежал в крышке, в двух зажимах. Я вынула его машинально, как вынимала тысячу раз.
Волос был белый. Свежий. Натянут ровно, и колодка ходила туго, как на новом.
Он его перетягивал. Скрипку, на которой уже некому было играть, он девять лет копил, выкупил и держал готовой к игре.
Я села на пол между шкафом и батареей, на квадрат несмытой пыли, и подняла её к плечу.
Подбородник был холодный.
Играла я плохо. Пальцы не помнили ничего, звук выходил сиплый и чужой, и на второй позиции меня повело так, что соседи снизу, наверное, крестились.
Играла до темноты.
