Полезла Ксения в поиск вовсе не из-за отца. В школьном чате затеяли встречу выпускников, двадцать лет как-никак, и староста попросила всех проверить, находятся ли они по девичьим фамилиям. Вечер был обычный, вторник, сын делал уроки в комнате, на плите доходил рис. Ксения открыла ноутбук прямо на кухонном столе, между солонкой и кружкой, и вбила себя.
Первой строчкой вышла она сама. Аватарка с прошлого лета, море, панама.
А второй строчкой вышла тоже она.
Ксения Артёмовна Гурьева. То же имя. То же отчество. Та же фамилия, не самая частая в стране. Ксения хмыкнула и открыла страницу целиком, больше из любопытства. Женщина на фото была моложе, светлее, с короткой стрижкой. Ниже, в графе «День рождения», стояло: 3 сентября.
Третье сентября. Ксенин день рождения. Тот самый, который мать тридцать восемь лет подряд отмечала пирогом с яблоками, потому что торты Ксения не любила с детства.
Рис на плите начал подгорать. Она сняла кастрюлю, не глядя, и села обратно.
Совпадение объяснялось просто. Гурьевых в стране тысячи, Ксений — десятки тысяч, отчество Артёмовна тоже не редкость. Всё это Ксения себе спокойно проговорила. И всё-таки написала.
«Здравствуйте. Извините за странное сообщение. Мы с вами полные тёзки, даже день рождения совпал. Я решила, что мы, наверное, однофамилицы, и не удержалась».
Ответ пришёл через полторы минуты. Ксения ещё не успела закрыть вкладку.
«Я знаю, кто вы».
Четыре слова. Ни «здравствуйте», ни смайлика, ни «надо же, как бывает». Так отвечают не на неожиданное сообщение. Так отвечают на то, которого ждали.
Ксения написала: «Откуда?» Три точки в чате появились и пропали. Появились снова. И ничего.
Ночью она лежала и перебирала в голове всё, что знала об отце. Знала мало. Артём Викторович Гурьев ушёл из дома в марте девяносто третьего, когда Ксении было пять. Мать про него не рассказывала никогда. Не ругала, не жалела, просто закрывала тему одной фразой: «Не о чем говорить». Два года назад пришло известие, что он умер. Ксения не поехала.
Утром она отпросилась с работы и поехала к матери.
Нина Павловна чистила лук у окна, в халате, в очках, сдвинутых на лоб. Ксения села напротив и без предисловий сказала:
— Мам, у отца была вторая семья?
Мать не подняла глаз.
— Была. Ты знала.
— А дочь у него была?
Нож стукнул о доску и остановился. Вот тут Ксения увидела то, чего не видела за тридцать лет ни разу. Мать всегда злилась при разговоре об отце, поджимала губы, отворачивалась к плите. А сейчас она сидела прямо, очень тихо, и у неё дрожал подбородок.
— Ксюш, — сказала Нина Павловна. — Ты нашла её, да?
— Мам.
— Я тебе одну вещь скажу, — мать сняла очки со лба и положила на стол, будто они мешали ей говорить. — Когда он уходил, он забрал коробку из-под конфет. Синюю такую, «Ассорти». Там были все твои детские фотографии. Все. Ни одного негатива у меня не осталось, тогда же плёнку в ателье сдавали, а карточки в одном месте держали. Я год у него их просила. Он говорил, что потерял при переезде.
— И что?
— И то, что он не терял, — сказала мать. — Я это поняла давно. А зачем они ему, я до сих пор не понимаю.
Через два дня вторая Ксения написала сама. Одну строчку: «Давайте встретимся. Только не по телефону».
Кафе выбрали у вокзала, посередине между двумя городами, чтобы обеим по часу на электричке. Ксения приехала первой, села к окну и десять минут смотрела на дверь. Когда та вошла, узнавать не пришлось.
Они были похожи не лицом. Лицом — не очень. Похожи были посадкой головы, тем, как обе повесили сумку на спинку стула с одного движения, как одинаково подобрали под себя ногу, садясь.
— Ксения, — сказала вторая и протянула руку. — Ну, вы поняли.
— Ксения, — сказала Ксения.
Заказали чай, обе не притронулись. Вторая Ксения достала из сумки пакет, а из пакета — альбом. Старый, в коричневом дерматине, с уголками, куда карточки вставляются углами.
— Я его с собой ношу третий день, — проговорила она. — Как узнала, что вы есть. Смотрите, вот я в шесть лет.
Она развернула альбом к Ксении и придержала страницу пальцем.
С фотографии смотрела девочка в красном драповом пальто с деревянными пуговицами. Пуговицы были не круглые, а вытянутые, как бочонки, и одна, вторая снизу, висела на нитке.
Ксения смотрела на это пальто секунд десять.
— Переверните, — сказала она чужим голосом.
Вторая перевернула. Ёлка. Гирлянда-сосульки, из тех, что мигали по очереди и грелись так, что мать боялась оставлять их на ночь. Девочка в костюме снежинки, корона из проволоки и мишуры, и рядом на табуретке — тот самый эмалированный таз, в котором у Гурьевых мокло бельё, потому что снимали в тесной кухне и таз не убрали.
— Это утренник, — сказала вторая Ксения. — Средняя группа. Я снежинкой была, я помню. Мне корону папа делал, из проволоки.
— Покажите подбородок, — сказала Ксения.
— Что?
— Подбородок покажите. Пожалуйста.
Женщина напротив медленно подняла голову. Кожа была гладкая, ровная, без единой отметины.
Ксения отвела прядь и повернулась к ней левой щекой, задрав лицо. Через подбородок наискось шёл белый рубчик в полтора сантиметра. В четыре года она поскользнулась в ванной и рассекла подбородок о край. Мать зашивала её в травмпункте на Первомайской, держала за руки и врала, что не больно.
— На фотографии, — сказала Ксения, — у девочки этот шрам есть. Возьмите и посмотрите.
Вторая Ксения взяла альбом обеими руками и поднесла к глазам. И долго не опускала.
Дальше они говорили четыре часа, до последней электрички, и всё это время альбом лежал между ними, как вещественное доказательство на столе у следователя.
Её мать умерла, когда ей было девять. Отец растил её один. Фотографий её младенчества в доме не было ни одной, отец объяснял: сгорели у бабушки в бане, вместе с бабушкиным домом. А детские, «с трёх лет», лежали в этом альбоме, и он доставал их по воскресеньям, сажал дочь на колени и рассказывал.
— Он говорил: вот ты в новом пальто, мы его в универмаге брали, ты в примерочной ревела, что колючее, — она говорила ровно, глядя в чашку. — Вот ты на утреннике. Вот вы с мамой на даче, мама тут в косынке. Я эту косынку помню. Я её помню, понимаете? Зелёная, в горошек.
— Это мамина косынка, — сказала Ксения. — Она в ней до сих пор на грядках.
Про день рождения выяснилось последнее и самое тяжёлое. Вторая Ксения родилась двадцать девятого августа. В свидетельстве стояло третье сентября: отец пошёл регистрировать не сразу, а через неделю, и вписал ту дату, какую вписал. Всю жизнь она задувала свечи третьего, и всю жизнь ей казалось странным, что мать когда-то, ещё живая, один раз поздравила её в конце августа. Она думала, мать перепутала.
Имя он выбрал сам. Вторая жена хотела назвать девочку Алисой.
Вот в чём было дело. Не в имени, не в дате, не в отчестве. Ложь была в фотографиях. Он ушёл, унёс в синей коробке чужое детство и разложил его в новом доме, как раскладывают доски, чтобы построить дом заново. Стереть прошлое у него не вышло, зато вышло его переклеить. И девочка, которая росла в другом городе, выросла на карточках, где была не она.
— Я не знаю теперь, что моё, — сказала вторая Ксения в конце. — Я же всё это помню. Пальто помню, что колючее. Корону помню. Мне тридцать четыре, и я не понимаю, где у меня память, а где его рассказы.
Электричку она в тот вечер пропустила.
Альбом остался у неё, Ксения не взяла. Но с тех пор они созваниваются по средам, и Ксения рассказывает ей эти фотографии заново, по-настоящему: какой был день, кто снимал, почему таз стоял в кадре, где сейчас та зелёная косынка. Не чтобы отобрать. Чтобы хоть кто-то в этой истории помнил всё как было.
