Сообщение пришло от троюродной сестры Вали, с которой Лариса переписывалась раза три в год, по праздникам. «Ларис, Виктор Степанович умер в среду. Похороны в пятницу, в одиннадцать. Адрес скину».
Лариса прочитала это стоя, в прихожей, не сняв куртку. Потом дочитала до конца, убрала телефон в карман и пошла на кухню ставить чайник, потому что больше делать было нечего.
Адрес Валя прислала. Лариса его открыла, посмотрела и не ответила.
В пятницу она вышла на смену. Регистратура, талоны, очередь, женщина с полисом, забытым дома, обеденный перерыв с творожком из холодильника. В одиннадцать она мельком глянула на часы над окошком и отвернулась.
Двадцать лет она не разговаривала с отцом и считала это заслуженным. Он ушёл из дома осенью две тысячи шестого, через месяц после того, как у Ларисы родился Данил. Мать тогда сидела на табуретке в коридоре и повторяла одно и то же: «Ну хоть бы год подождал, хоть бы год». На свадьбу его Лариса потом не позвала. Первые года три он звонил, она узнавала номер и клала трубку. Потом он звонить перестал.
Мать умерла в девятнадцатом. На похоронах его не было, и это Лариса тоже занесла в свой длинный внутренний список.
Так что она не поехала. И весь тот вечер ждала внутри чего-то похожего на горе, а пришло только раздражение: на Валю, на «адрес скину», на себя.
Прошёл месяц. Двадцать восьмого июля, в понедельник, около двух, ей позвонили с городского номера.
— Лариса Викторовна? Оксана, банк «Приволжский», отдел ипотечного кредитования. Вам нужно подъехать к нам, подписать документы по вашему кредиту и забрать справку.
— Какую справку?
— О полном погашении, — сказала Оксана. — По вашему договору закрыт остаток. Договор закрыт, обременение снимаем.
Лариса даже не разозлилась сразу. Сначала она посмеялась.
У неё оставалось девять лет ипотеки. Она знала свой график наизусть, до последней строчки: двадцать одна тысяча восемьсот, каждое двадцатое число, до тридцать пятого года. Никто ничего ей не закрывал. Значит, либо в банке напутали, либо это очередная схема, про которые по телевизору рассказывают: сейчас попросят подтвердить код, потом подписать «согласие», а потом окажется, что квартира не её.
На следующее утро она взяла паспорт, все свои бумаги в файле и поехала в отделение скандалить.
Оксана оказалась настоящей. Лет тридцати, в синем пиджаке с бейджем, за третьим окном.
— Я хочу понять, что происходит, — сказала Лариса, положив паспорт на стойку. — Мне вчера позвонили и сказали, что у меня закрыта ипотека. У меня девять лет впереди. Кто её закрыл?
— Секунду, — Оксана застучала по клавишам. — Гущина Лариса Викторовна, договор от седьмого августа две тысячи пятнадцатого… Всё верно. Пятнадцатого апреля этого года внесено шестьсот двенадцать тысяч четыреста рублей. Остаток погашен полностью.
— Кем внесено?
— Третьим лицом, наличными, в кассу.
Лариса положила ладони на стойку.
— Поднимите мне всю историю платежей, — сказала она. — С самого начала. Я хочу видеть, кто и когда платил по моему кредиту.
Оксана посмотрела на неё внимательно, что-то прикинула и развернула монитор.
— Смотрите сами, — сказала она. — Вот приходные ордера. Тут одиннадцать лет один и тот же плательщик.
Строчки шли сверху вниз, месяц за месяцем, ровным столбиком. Сентябрь пятнадцатого. Октябрь пятнадцатого. Ноябрь. Каждый месяц, до двадцатого числа, иногда за неделю. И в графе «плательщик» одна и та же фамилия, имя, отчество.
Гущин Виктор Степанович.
Лариса читала эту строчку, наверное, минуту. Оксана молчала и не торопила.
— Это мой отец, — сказала наконец Лариса. — Он умер в июне.
— Соболезную, — сказала Оксана.
А потом Лариса вспомнила про апрель.
Каждый год в апреле ей приходило СМС о перерасчёте графика, и платёж после этого падал. Не сильно, рублей на семьсот-восемьсот, иногда на тысячу. В первый раз она позвонила в банк, ей сказали что-то про частичное досрочное погашение, и Лариса решила, что это программа от застройщика: дом сдавали с задержкой, дольщикам что-то компенсировали, вот и капает. Она даже подругам про это рассказывала. Одиннадцать апрелей подряд она радовалась чужой щедрости и ни разу не проверила, чьей.
Домой она приехала к вечеру, села в куртке на табуретку в кухне, как когда-то сидела мать в коридоре, и позвала Данила.
Данил перешёл на четвёртый курс, приезжал на выходные, а летом жил дома. Он выслушал всё, глядя в стол, и сказал:
— Мам. Так это дед за мою комнату платил.
— Выходит, что так.
— А ты его хоронить не поехала.
Он не осуждал, он просто договорил вслух то, что она сама себе сказать не могла.
Через два дня Лариса отпросилась и поехала по адресу, который прислала Валя. Не на кладбище. По домашнему.
Улица Кооперативная, дом старый, трёхэтажный, с высоким крыльцом. Коммуналка. Дверь открыла соседка, Зоя Ивановна, полная женщина в фартуке, с мокрыми от посуды руками.
— Вы дочка? — сказала она сразу. — Господи. Я вас по фотографии не узнала бы, вы на него похожи.
Комната была шестнадцать метров. Кровать, стол, стул, шкаф с зеркальной дверцей, телевизор на тумбочке. Пальто на вешалке одно, серое, с потёртыми обшлагами. То же самое пальто Зоя Ивановна помнила на нём и пять, и восемь лет назад. Кружка эмалированная. Батарея лекарств на подоконнике, все дешёвые, из тех, что по рецепту за копейки.
На стене над столом, приколотая канцелярской кнопкой, висела распечатанная на принтере фотография. Данил в форме, на сцене, с грамотой. Снимок был вырезан из чьей-то страницы, качество плохое, зерно крупное.
— Он в компьютерный клуб ходил, — сказала Зоя Ивановна. — Просил мальчиков распечатать. Раз в год примерно новую приносил.
Лариса стояла посреди комнаты и не могла сесть.
— Зоя Ивановна, — сказала она. — А что с глазами у него было?
— Катаракта, — соседка вздохнула. — Ему в двадцать втором операцию назначили, он деньги отложил, у него на книжке лежало. А потом снял всё и куда-то отнёс. Я ругалась: Витя, ты же слепнешь. А он говорит: обойдусь, я на кухне и на ощупь дойду.
В марте он продал комнату. Покупатель разрешил дожить, оформили с отсрочкой освобождения, такое бывает. Восемьсот десять тысяч. Шестьсот двенадцать он в апреле отнёс в кассу банка. Ещё девяносто оставил Зое Ивановне в конверте, надписав сверху: «на похороны, дочь не тревожить».
Он умер в июне, в своей комнате, которая уже была не его.
— Зоя Ивановна, — Лариса всё-таки села, на край кровати. — Почему он мне ни разу не позвонил? Ни разу за все эти годы. Хоть бы сказал.
Соседка вытерла руки о фартук и села рядом.
— Так он мне сам объяснял, — сказала она. — «Узнает — вернёт. Она гордая, вся в мать. Пересчитает всё до копейки и швырнёт мне обратно, а мне тогда зачем всё это было». Он вас, Ларисочка, боялся не потерять. Он боялся, что вы деньги вернёте.
Отец не оставил ей наследства. Он оставил ей ноль в графе «остаток долга» и справку с синей печатью. Последний взнос сделан деньгами от жилья, в котором он и умер.
Из комнаты Лариса забрала две вещи: эмалированную кружку и ту распечатку со стены, вместе с кнопкой. Справку из банка она положила в тот же файл, где лежит договор.
А в апреле, в середине месяца, она теперь ездит на кладбище. Двадцать лет подряд в этом месяце ей приходило чужое, как она думала, добро. Оказалось, не чужое.
