Нина Сергеевна не здоровалась. Она поднимала глаза от бумаг, смотрела на часы над дверью, потом на меня, и здороваться было уже незачем.
— Лариса Андреевна, третья таблица не бьётся с приложением, — говорила она и подвигала папку на край стола, ко мне. — Переделайте.
Не «доброе утро». Не «спасибо, что вчера сидела до девяти». Переделайте.
Я проработала в её отделе восемь лет. Отдел сводной отчётности, четыре человека, две лампы дневного света, одна из которых моргала с девятнадцатого года, и никто её не менял. Пахло бумажной пылью и корвалолом. У Нины Сергеевны в нижнем ящике всегда стоял пузырёк, и по запаху мы утром понимали, какой сегодня будет день.
Она правила красной ручкой. Не галочки, не пометки на полях. Обводила цифру и рядом ставила вопросительный знак, один, жирный, и от этого знака у меня внутри всё сжималось, потому что цифра почти всегда была правильная, а сжималось всё равно.
— Здесь округление, — сказала я как-то. — Копейка. Заказчик даже не заметит.
— Заказчик не заметит, — согласилась она, не поднимая головы. — Я заметила. Переделайте.
Оксана, наша младшая, однажды заплакала в туалете после третьего возврата. Я стояла рядом, держала ей воду в пластиковом стакане и говорила то, что говорят в таких случаях: потерпи, она у нас такая со всеми, это не про тебя.
Про меня это было тоже. Просто я уже не плакала.
Четыре раза за восемь лет я подавала на повышение. Ведущий специалист, потом руководитель направления, потом просто хоть что-нибудь, потому что зарплата стояла, а сыну нужны были брекеты и репетитор.
Каждый раз одинаково. Нина Сергеевна читала моё заявление минуту. Клала на стол. Смотрела в окно.
— Не сейчас, — говорила она.
— А когда? — спросила я в последний раз, в позапрошлом марте, и голос у меня всё-таки дрогнул.
— Не сейчас, Лариса Андреевна.
Сергей Юрьевич из коммерческого звал меня к себе трижды. Ставка выше на сорок тысяч, свой кабинет, машина на выездах. Каждый раз кадры возвращали мой перевод с одной строчкой: «не согласовано непосредственным руководителем». Я знала, чья это подпись. Я даже видела её однажды, синюю, аккуратную, поперёк моей фамилии.
Я её ненавидела. Тихо, по-рабочему, без сцен. Ненавидела её кофту цвета мокрого асфальта, её очки на цепочке, её манеру постукивать колпачком по столу, пока читает. Ненавидела так ровно и долго, что это стало частью распорядка: девять ноль-ноль, кофе, ненависть, отчёт.
В мае объявили, что она уходит. Шестьдесят три, стаж, пора. Оксана в курилке сказала: «Господи, наконец-то», и я кивнула, и мне даже не было стыдно.
Проводы устроили в переговорной. Сдвинули два стола, кто-то принёс торт из магазина напротив, с той жирной кремовой розой, которую никто никогда не ест. Пластиковые стаканы, сок, коробка конфет. Галина Павловна из кадров сказала речь про надёжного человека и крепкие плечи. Директор заглянул на четыре минуты, пожал руку, ушёл.
Нина Сергеевна сидела с краю, в той же кофте, прямая, руки на коленях. Ей говорили хорошее, а она смотрела в стол. Не улыбалась. За восемь лет я вообще не видела, чтобы она улыбалась.
Потом сказали: ну, скажите нам что-нибудь на прощание.
Она встала. Все притихли и повернулись к ней.
Она молча вышла из переговорной.
Оксана посмотрела на меня, я на неё, кто-то нервно хмыкнул. Галина Павловна начала резать торт, просто чтобы чем-то занять руки. Секунд сорок было слышно только, как нож скребёт по картонке.
Нина Сергеевна вернулась с папкой.
Обычный скоросшиватель, только толстый, разбухший, углы обтрёпаны до белого картона, резинка на нём растянута и завязана узлом. Она прошла вдоль стола, мимо торта, мимо стаканов, и положила эту папку передо мной. Точно передо мной. Развернула на девяносто градусов, как разворачивают документ, который надо подписать.
— Это ваше, — сказала она.
И всё. Она развернулась и пошла к двери. Я смотрела на папку. Кто-то за спиной перестал жевать.
Я развязала резинку.
Приказы. Обычные приказы о сокращении штата, серая бумага, левый верхний угол с датой. Первый — двадцатый год, ноябрь. Список фамилий, двенадцать штук, столбиком. Восьмая сверху — моя.
Вычеркнута. Ручкой. Тем самым красным.
Я перевернула. К приказу подколота служебная записка, от руки, на половине листа: «Специалист Л. А. Кириллова обеспечивает сводную отчётность по трём ключевым заказчикам. Возвратов от заказчика за отчётный период — ноль. Считаю сокращение недопустимым. Прошу оставить». Подпись. Дробышева.
Дальше двадцать второй год. Февраль. Тот же список, восемнадцать фамилий, моя одиннадцатая. Вычеркнута. Записка.
Двадцать третий. Двадцать четвёртый, дважды, весной и осенью. Двадцать пятый, январь, когда резали половину коммерческого блока и Сергей Юрьевич уехал в свой Нижний и больше не звонил.
Шесть раз. За восемь лет меня шесть раз вносили в списки, и шесть раз одна и та же рука вычёркивала мою фамилию красным и писала внизу одно и то же: ценный сотрудник, оставить.
Я сидела и не могла сообразить самого простого. Почему я об этом не знала.
Галина Павловна тихо подошла и встала у меня за плечом. Она смотрела в папку и молчала.
— Галина Павловна, — сказала я. — Это правда?
— Правда, — ответила она.
— А почему мне не говорили?
Галина Павловна вздохнула и сказала так, будто ей давно хотелось это выговорить:
— Лариса Андреевна, вы понимаете, что она делала? Комиссия смотрит на показатели. У неё каждый раз были ваши: ноль возвратов, ноль срывов, всё сходится до копейки. Ей было чем вас защищать. Она вас поэтому и мурыжила с этими таблицами. Чтобы было чем.
Я перевернула последний лист. Там лежала копия моего перевода в коммерческий, тот, с сорока тысячами и кабинетом. Поперёк — её синяя подпись, «не согласовано». А снизу, карандашом, мелко, для себя: «Коммерческий блок. Комиссия 03.25».
Коммерческий блок сократили в марте двадцать пятого. Целиком. Тридцать один человек, включая всех, кого Сергей Юрьевич успел к себе перетащить.
Я догнала её у лифта.
Она стояла с сумкой, в пальто, застёгнутом на все пуговицы, и смотрела на цифры над дверью.
— Нина Сергеевна.
Она обернулась.
— Почему нельзя было просто сказать? — спросила я, и голос у меня сел. — Восемь лет. Одно слово.
— Сказать что? — Она поправила шарф. — Что я вас держу? Вы бы хлопнули дверью в тот же день, из принципа. Я вас восемь лет знаю, Лариса Андреевна.
Лифт приехал. Двери разъехались.
— А папка зачем? — успела я.
— Затем, что теперь я вас уже не защищу, — сказала она и зашла внутрь. — Теперь сами.
Двери закрылись.
Через неделю я разбирала её стол. В нижнем ящике стоял пузырёк корвалола, почти пустой, и лежала стопка бумаги. Сверху — докладная, дата прошлый понедельник, аккуратный почерк: «Специалист О. В. Тимохина. Обучается быстро, ошибок за квартал нет. Прошу исключить из списка».
Подписана. Не отправлена.
Я посмотрела дату следующей комиссии. Четверг.
Значит, у меня было три дня.
