Сумка стояла в прихожей с четырёх часов дня. Ксения собрала её ещё утром, пока Данил спал: термос, два пледа, банка малинового варенья от соседки, его любимый сыр с орехами и бутылка вина, которую они берегли с прошлой зимы.
Восемь лет. Восемь лет назад они расписались в маленьком зале, где батарея жарила так, что у неё потекла тушь, и Данил вытирал ей щёку рукавом пиджака, и все смеялись.
На эту годовщину она сняла дом за городом. Не отель, а именно дом: печка, деревянная веранда, лес в двухстах метрах. Хозяйка обещала истопить баню к вечеру.
— Выезжаем в семь? — спросила Ксения, застёгивая куртку. — Дорога часа полтора, к девяти будем.
Данил стоял у окна с телефоном. Он стоял так последние двадцать минут.
— Ксень, — сказал он, не оборачиваясь. — На объекте авария. Меня вызывают.
Она посмотрела на сумку. Потом на его спину.
— Сегодня?
— А я, по-твоему, рад? — он наконец обернулся, и лицо у него было такое, будто это она его вызвала. — Думаешь, я мечтал провести пятницу на стройке?
— Ты можешь сказать, что у тебя годовщина.
— Восемь лет, Ксень. Не восемьдесят. Дом никуда не денется, перенесём на завтра.
Он вызвал такси. Свою машину он ещё в среду загнал в сервис, и это она тоже помнила: он сказал тогда, что стук в подвеске, надо срочно, иначе развалится.
Из окна кухни ей было видно двор. Серый «Солярис» подъехал к третьему подъезду, Данил вышел, сел на заднее сиденье. Не на переднее, как обычно. Он всегда садился вперёд, чтобы поговорить с водителем про пробки.
Машина развернулась и поехала к выезду со двора.
А Ксения стояла с чайником в руках и почему-то думала про сыр с орехами. Что он теперь испортится.
Потом она поставила чайник и открыла приложение такси.
Она не поехала следом. Она сделала проще: заказала машину к своему подъезду, спустилась, села рядом с водителем и показала ему на серый «Солярис», который как раз тормозил на выезде у шлагбаума.
— Мне не надо никуда ехать, — сказала она. — Мне надо знать, где он выйдет.
Водитель, немолодой мужчина в вязаной жилетке, посмотрел на неё долго. У него на торпеде висел освежитель-ёлочка и фотография двух девочек.
— Муж? — спросил он.
— Муж.
Он вздохнул, включил поворотник и поехал за «Солярисом».
— Я вас высажу у нашего дома, — сказал он. — Незачем вам это видеть своими глазами. Я один доеду и скину точку. Оплатите по счётчику, я не таксую за такое, но раз уж поехал.
Его звали Рустам. Она запомнила, потому что имя высветилось у неё в телефоне, когда он через сорок минут прислал первое сообщение.
Точка на карте пришла в 21:14.
Ксения сидела на кухне, не включая свет, и смотрела на синий кружок посреди экрана. Улица Тенистая, дом 14. Она увеличила карту. Ещё увеличила. Обычный кирпичный дом, девять этажей, детская площадка во дворе, магазин «Продукты» на первом этаже.
Никакого объекта. Никакой стройки. Ни одного здания, хоть отдалённо похожего на то, где Данил работал последние четыре года.
«Вышел у второго подъезда, — написал Рустам. — Код на двери знает, не звонил в домофон».
Она перечитала это сообщение раз восемь. Не «его встретили». Не «он позвонил». Знает код.
«Спасибо», — набрала она.
«Держитесь», — ответил Рустам. И через минуту: «Простите».
Она сварила себе кофе, хотя было почти десять вечера. Села за стол, положила телефон экраном вниз и просидела так, наверное, час. В голове было пусто и очень тихо, как в квартире, откуда вынесли мебель.
Потом она встала и пошла в спальню.
Достала с антресолей чемодан. Тот самый, серый, с которым они ездили в Казань на её тридцатилетие. Открыла его на кровати и начала складывать вещи. Спокойно, по одной. Рубашки. Джинсы. Зарядку от телефона. Бритву из ванной. Спортивную сумку с формой, которую он два года не доставал, но всегда говорил, что вот-вот начнёт бегать.
В час ночи она поставила чемодан в прихожей, у самой двери, и легла спать. И, что странно, уснула.
Ключ повернулся в замке в 5:12.
Она проснулась мгновенно, но не встала. Лежала и слушала, как он снимает ботинки, как роняет ключи, как чертыхается шёпотом. Как открывает холодильник, наливает воду, стоит с бутылкой в темноте.
Потом он вошёл в спальню, стянул с себя свитер и лёг рядом. От него пахло чужим стиральным порошком.
— Не спишь? — спросил он в потолок.
Она молчала.
— Шесть тысяч, представляешь, — сказал Данил с той особенной злостью, которая появляется у человека, когда он врёт и сам себя за это ненавидит. — Шесть тысяч на такси за одну ночь. Туда три и обратно три. Ночной тариф. И всё из-за какого-то идиота-электрика.
Ксения повернулась на бок, лицом к стене.
Он подождал. Потом хмыкнул, натянул одеяло на плечо и через десять минут уже спал.
А она лежала с открытыми глазами и считала: два часа работы. Шесть тысяч на дорогу. Восемь часов отсутствия.
Утром он вышел в коридор в трусах, помятый, с полотенцем на плече. Дошёл до ванной, повернул обратно за телефоном.
И остановился.
У двери стоял чемодан. Серый, застёгнутый, с биркой из Казани на ручке.
— Ксень, — позвал он осторожно. — Ты куда собралась?
Ксения вышла из кухни с чашкой в руках. Она не плакала, не кричала, и голос у неё был совершенно обычный, будто она спрашивала, будет ли он яичницу.
— А ты, — сказала она, — откуда вернулся?
Секунды три он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах по очереди зажигаются и гаснут заготовки: авария, электрик, ночевал в бытовке, ты что, мне не веришь.
— С работы, — выбрал он.
— Тенистая, четырнадцать, — сказала Ксения. — Второй подъезд. Ты не звонил в домофон, ты набрал код.
Тишина в прихожей стала такой плотной, что было слышно, как в соседней квартире у кого-то закипает чайник.
Данил открыл рот. Закрыл. Сделал шаг к ней, и она подняла руку. Не резко. Просто подняла.
— Не надо, — сказала она. — Я не буду спрашивать, кто она. Мне не интересно, честное слово. Я всю ночь думала совсем о другом.
— О чём? — глупо спросил он.
— О том, что ты потратил шесть тысяч на такси, лишь бы не остаться со мной на годовщину. И приехал злой. Знаешь, что самое обидное? Не что ты уехал. А что ты вернулся и пожаловался мне на цену.
Она поставила чашку на тумбу и кивнула на чемодан.
— Он не мой, Даня. Он твой.
Данил посмотрел на серый бок чемодана, и до него наконец дошло. Он начал говорить быстро, глотая слова, про то, что это ничего не значит, что это ошибка, что восемь лет, Ксень, восемь лет, ты что.
— Вот именно, — сказала она. — Восемь.
Она не выгоняла его силой. Она просто села на табурет в прихожей и стала ждать, и от этого спокойного ожидания он засуетился, начал одеваться прямо там, путаясь в штанинах, что-то доказывая уже не ей, а стене.
Он ушёл в начале одиннадцатого. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Ксения вернулась на кухню, достала турку и по привычке насыпала кофе на двоих. Постояла. Половину высыпала обратно в банку.
Потом открыла холодильник, достала тот самый сыр с орехами, который так и не съели, и съела его весь, стоя, прямо у окна, глядя во двор, где вчера разворачивался серый «Солярис».
А вечером написала Рустаму: «Спасибо вам. Вы ничего не испортили. Вы просто включили свет».
