Мать умерла в апреле, а разбирать её квартиру мы начали только в конце мая. Раньше я не смогла.
Виктор приехал с рулоном мусорных мешков и первым делом открыл окно. Сказал, что тут дышать нечем.
Пахло и правда тяжело. Старым лакированным деревом, валокордином, чуть-чуть нафталином. Так пахнет мебель, которую тридцать лет не сдвигали с места.
Сервант стоял в большой комнате, где стоял всегда. За гранёными стёклами — сервиз на двенадцать персон, из которого ели три раза за всю жизнь.
— Сервиз себе берёшь? — спросил Виктор, не оборачиваясь.
— Беру, — ответила я и села на пол у нижнего ящика.
Ящик шёл туго, с сухим деревянным скрипом. Внутри лежали скатерти, сложенные вчетверо, катушки ниток, пуговицы в жестянке из-под монпансье. И шкатулка из карельской берёзы, светлая, в тёмных прожилках. Я помнила её с детства и была уверена, что там документы.
Там лежал ключ.
Старого образца, длинный, с бородкой, неожиданно тяжёлый. К нему суровой ниткой была привязана картонная бирка. Чернила выцвели до рыжины, но адрес читался.
Лесная, 14, квартира 61.
Я перечитала три раза. Мы всю жизнь прожили на Строителей. Ни у одной маминой подруги, ни у кого из родни не было адреса на Лесной.
Под ключом лежала пачка бумаг, перехваченная аптечной резинкой. Резинка рассыпалась в пальцах, как сухая макаронина.
Почтовые квитанции. Много.
Верхняя: перевод на имя Т. С. Ковалёвой, две тысячи рублей, февраль этого года. Мать умерла в апреле. Значит, за два месяца до.
Следующая — январь. Потом декабрь. Потом ноябрь.
Я разложила их по скатертям, и они не помещались. Самая нижняя была выписана в марте девяносто седьмого. Бумага мягкая, как тряпочка, штемпель почти сошёл. На первых квитанциях сумма выведена ещё старыми деньгами, с длинным хвостом нулей. Потом хвост исчез, а число осталось прежним.
— Витя, — позвала я. — Иди посмотри.
Он подошёл с мешком в руке, глянул на пол, потом на бирку.
— Ковалёва какая-то, — пожал плечами Виктор. — Мать под старость чудила, ты же помнишь. Она и хлеб по трём магазинам сравнивала.
— Витя, это двадцать девять лет.
— Ну и что. — Он затянул мешок узлом. — Вер, у нас ключи от квартиры сдавать двадцатого. Давай ты потом почудишь.
Я считала их до половины первого ночи, сидя на кухне.
Триста сорок восемь квитанций. Ни одного пропущенного месяца. Ни августа, когда отца хоронили. Ни того декабря, когда матери самой делали операцию на глазах.
И тут до меня стало доходить другое.
Мать перешивала воротники на своих блузках, когда они протирались. Одно и то же драповое пальто, серое в ёлочку, она носила восемь лет и в девятом только перелицевала пуговицы. Дважды от профкома ей давали путёвку в санаторий, и оба раза она её кому-то отдавала, отмахиваясь: мол, что я там забыла, там кормят невкусно.
Всю жизнь я думала, что мать просто прижимиста. Что это у неё от голодного детства, и спорить бесполезно.
Две тысячи в месяц. Каждый месяц. Двадцать девять лет.
На Лесную я поехала в четверг, никому не сказав.
Дом оказался старый, четырёхэтажный, с высокими окнами и облупившимся козырьком над подъездом. Домофон не работал, дверь открывалась от руки. В подъезде стоял запах жареного лука и мокрой штукатурки, а лифт гудел так, что было слышно с первого этажа.
Я поднималась пешком и на площадке третьего этажа остановилась. Не потому, что задохнулась. Просто нога заныла, как всегда перед дождём, и я стояла и держалась за перила, и думала: а что я скажу?
Здравствуйте, я дочь Нины Павловны. Вы её знали?
Здравствуйте, вам двадцать девять лет приходили деньги. За что?
Квартира 61 была последней в коридоре. Дверь дерматиновая, коричневая, с медным глазком.
Я нажала кнопку звонка.
За дверью зашаркало, потом стало тихо. Я знала, что в глазок на меня смотрят.
Замок щёлкнул один раз. На пороге стояла очень старая женщина, маленькая, сухая, в вязаной кофте поверх халата. Волосы собраны на затылке гребнем. Она посмотрела на меня снизу вверх, долго, спокойно, будто сверяла с фотографией.
— Вера, — сказала она. Не спросила. Сказала.
Я кивнула.
— Я этого звонка почти тридцать лет ждала, — проговорила она, отступая в коридор. — Только думала, что придёт Нина.
На кухне у неё стояла клеёнка в мелкую клетку и чайник со свистком. Тамара Сергеевна Ковалёва, восемьдесят четыре года, сорок один год в ателье на Комсомольской. Мать проработала там же двадцать шесть лет, за соседним столом.
— Ты в девяносто шестом на «скорой» лежала, — сказала Тамара Сергеевна, не спрашивая, а как будто напоминая мне мою же биографию. — В сентябре.
Я помню сентябрь урывками. Помню коридор, помню, что тогда такие операции бесплатно не делали, а платно у нас в семье не делали ничего. Помню, как мать вышла в коридор и говорила с кем-то за углом, и я слышала только два слова: «я найду».
Про то, что было дальше, мне тридцать лет рассказывали короткую версию. Заняли у знакомых. Постепенно отдали.
— Дача у меня была в Сосновке, — сказала Тамара Сергеевна и повернула ко мне чашку ручкой. — Шесть соток, домик, две яблони. Я её продала за неделю. Соседям, дёшево, потому что за неделю дороже никто не даёт. Принесла Нине всю сумму, и она мне на кухне в ноги хотела.
— И вы просто отдали, — сказала я.
— Не отдала. Принесла. — Она поправила клеёнку ладонью. — Нина требовала расписку. Я сказала, что расписки не будет. Она тогда взяла с меня слово, что я приму хоть по копейке. По-другому она не могла, ты же её знаешь.
Ключ она отдала матери через месяц. Свой, от этой самой квартиры.
— Я ей сказала: Нина, если однажды станет некуда идти, пусть будет куда, — Тамара Сергеевна усмехнулась одними губами. — У меня никого не было. Ни детей, ни сестёр. А ключ должен у кого-то лежать.
Первый перевод пришёл в марте девяносто седьмого. Две тысячи. Больше мать не могла, и обе они это понимали.
— Я один раз сходила на почту и попросила, чтобы обратно ей вернули, — сказала Тамара Сергеевна. — Мне объяснили, что так нельзя. И я перестала спорить.
Потом она встала, открыла ящик кухонного стола и достала оттуда картонную папку с завязками.
Внутри лежала сберкнижка. Не её.
На развороте стояла моя фамилия, моё имя, моё отчество. Счёт открыт в мае девяносто седьмого. Дальше — колонка записей, аккуратных, синей пастой, две тысячи, две тысячи, две тысячи, страница за страницей, двадцать девять лет подряд.
Шестьсот девяносто шесть тысяч рублей.
— Я ни рубля не потратила, — сказала Тамара Сергеевна. — Всё носила на книжку. Думала, вы с Ниной вместе придёте, когда она наконец решит, что хватит. А она так и не решила.
Она положила папку мне на колени и придержала своей рукой сверху.
— Возьми. Это был не долг.
Я сидела на чужой кухне с клеёнкой в клетку и держала сберкнижку, которой ровно столько же лет, сколько моей второй ноге.
Восемь лет в одном пальто. Санаторий, который «невкусный». Перешитые воротники.
Мать не была прижимиста. Мать платила.
На улице начинался дождь, и до остановки я шла медленно, припадая на правую. Раньше меня это злило.
Теперь я иду и знаю, чья это дача.
