Про дом я узнала по телефону, стоя в очереди в кассу с корзинкой, где лежали хлеб, кефир и упаковка носков.
— Оксан, ты только не заводись, — начал Артём, и я сразу поняла, что заводиться придётся. — В общем, огласили. Дом мамин. На меня.
Кассирша пробивала кефир. Женщина сзади вздохнула, что я задерживаю. А я стояла и слушала, как мой младший брат подбирает слова, будто читает по бумажке.
— Целиком?
— Ну да. Оксан, ты пойми, там нюансы…
— Когда переписала?
Пауза. Долгая, с шорохом.
— Пять лет назад, — сказал он. — Оксан, я сам вчера узнал, честное слово.
Я нажала отбой и сунула телефон в карман. Потом расплатилась, вышла на улицу и минут десять стояла у мусорных баков, потому что ноги не шли. Пакет с кефиром оттягивал руку. Шёл мелкий дождь, из тех, что не мочит, а просто висит в воздухе и лезет за воротник.
Пять лет назад. Значит, когда я меняла ей окна, дом уже был его. Когда я на коленях отдирала линолеум в кухне, дом был его. Когда я в феврале везла её в областную больницу на такси за три с половиной тысячи, потому что скорая сказала «ждите до утра», дом уже пять месяцев как был его.
Маме было семьдесят три. Надежда Ивановна, бухгалтер на пенсии, тридцать один год в одной конторе, привычка складывать чеки в жестяную коробку из-под печенья и подписывать их карандашом. Последние шесть лет она почти не выходила со двора. Сначала колено, потом сердце, потом всё сразу.
Ко мне от неё ехать час сорок. Два автобуса и пятнадцать минут пешком через гаражи. Я знала эту дорогу так, что могла бы пройти с закрытыми глазами: у второго поворота собака за сеткой, которая всегда лает, у третьего киоск с ключами, где мужик в наушниках никогда не поднимает головы.
Каждую субботу. Шесть лет.
Врачи, аптеки, талоны, очереди, где надо занять в семь утра. Я знала наизусть, какие таблетки утром, какие на ночь, и сколько между ними должно пройти. Я перестелила ей полы, поменяла проводку, вызывала печника из соседнего посёлка, потому что дымоход тянул в комнату. Я красила забор в сентябре, когда руки коченели, а она стояла на крыльце в платке и говорила: «Оксанк, брось, ну кому он нужен, тот забор».
Артём приезжал на праздники. С тортом.
Он умел так, что через двадцать минут после его прихода мама смеялась. Рассказывал про клиентов, изображал начальника, доставал из пакета конфеты, которых она не ела, потому что диабет, и мама всё равно радовалась конфетам. Он чинил ей телевизор, который не был сломан, просто кнопку не ту нажали. Потом целовал в макушку и уезжал.
— Артёмка звонил, — говорила она мне в трубку по средам. Голосом, которого у неё для меня не было никогда.
Я не ревновала. Врала себе, что не ревную. Просто иногда, стоя в шесть утра в очереди к кардиологу, ловила себя на дурацкой мысли: интересно, а если бы я приехала с тортом.
Она умерла в мае, дома, во сне. Я приехала первая, потому что она не взяла трубку в девять, а она всегда брала в девять.
Хоронили в четверг. Артём плакал так, что его держали под руки, и все соседки говорили: вот сын, вот любит. Я не плакала. Я договаривалась с автобусом, считала венки и следила, чтобы хватило еды на поминках. Плакать было некогда.
На оглашение я не поехала. Не смогла отпроситься, сказала я себе, хотя могла. Просто не хотела сидеть в одной комнате с людьми, которые будут делить её жестяную коробку из-под печенья.
После того звонка у кассы я вычеркнула брата. Не громко, без сцен. Просто заблокировала номер и удалила из телефона. Дочка спросила: «Мам, а дядя Тёма на день рождения придёт?» Я сказала, что дядя Тёма занятой.
Прошла неделя.
В четверг мне позвонили с незнакомого городского номера.
— Оксана Валерьевна? Юлия Марковна, нотариус. Вам необходимо подъехать.
— Мне там нечего делать, — сказала я. — Всё уже поделили без меня.
— Оксана Валерьевна…
Я положила трубку.
В пятницу она позвонила снова. В понедельник ещё раз, уже в восемь утра. Во вторник — в обед, когда я была на смене, и я сбросила. В среду от неё пришло сообщение, всего одна строчка: «Пожалуйста, приезжайте лично. Это не про дом».
Контора оказалась на втором этаже над магазином сантехники, с железной дверью и бумажкой «звонок не работает, стучите».
Юлия Марковна была маленькая, сухая, в очках на цепочке, и от неё пахло валокордином. Она указала мне на стул и долго молчала, разглаживая какую-то папку.
— Оксана Валерьевна, — сказала она наконец. — Я звоню вам восьмой раз. Я обязана была вручить это лично и только вам.
Она открыла нижний ящик стола. Вынула оттуда конверт. Плотный, желтоватый, большой, с проклеенным клапаном и полосой скотча поверх. Положила передо мной на стол и развернула ко мне лицевой стороной.
Через весь конверт маминым почерком, тем самым, каким подписывались чеки в жестяной коробке, было выведено:
«Оксане. В руки. Только если приедет сама».
— Ваша мама оставила его пять лет назад, — сказала Юлия Марковна и сняла очки. — С распоряжением: если вы за наследством не явитесь и приехать откажетесь, конверт уничтожить не вскрывая. Поэтому я и звонила.
Я смотрела на буквы и не могла заставить себя протянуть руку.
— А если бы я не приехала?
— Тогда бы вы никогда не узнали, — просто ответила она. — Такая была воля.
Я взяла конверт. Он был тяжёлый.
Внутри лежало три документа и сложенный вчетверо тетрадный лист.
Первым шёл договор поручительства. Одиннадцать лет назад, потребительский кредит, триста сорок тысяч, заёмщик — Артём Валерьевич. Поручитель — Оксана Валерьевна. Моя фамилия. Моя дата рождения. И подпись, которая была не моя.
— Ваша мама действовала по вашей доверенности, — тихо сказала нотариус. — Той, что вы оформили на неё в две тысячи двенадцатом, когда переоформляли гараж отца. Она её не отзывала.
Я помнила ту доверенность. Я тогда работала в две смены, и мама сказала: «Давай я побегаю, мне всё равно делать нечего».
Второй бумагой была справка. Артём не платил. Не платил никогда. Платила она. Одиннадцать лет, с пенсии, по частям, и в конце концов закрыла всё до копейки два года назад. Я держала в руках распечатку и считала цифры в столбик, как учили в школе, и не сходилось только одно: как человек, у которого пенсия четырнадцать тысяч, гасил чужой кредит и при этом покупал мне на день рождения духи.
А потом до меня дошло, зачем дом.
У Артёма были долги. Не тот кредит, другие. Много других. Юлия Марковна назвала сумму, и я переспросила, потому что решила, что ослышалась. Кредиторы ходили к маме. Приходили во двор, к тому самому забору, который я красила в сентябре.
— Если бы дом был записан на вас, — сказала она, — его бы забрали через суд первым. Вы поручитель. Вы бы даже узнать не успели.
Дом на Артёме был приманкой. Она отдала ему единственное, что можно было отнять, чтобы никто не пошёл дальше.
Третий документ я разворачивала уже с трясущимися руками.
Договор дарения. Пять лет назад. Однокомнатная квартира на Заречной, шестнадцать. Та самая, где я живу шестой год. Та самая, которую мама «нашла у знакомых, они по-божески сдадут, ты только не спорь». Двадцать шесть тысяч в месяц, я переводила первого числа, всегда вовремя, и один раз даже извинялась, что задержала на два дня.
Собственник — Кузнецова Оксана Валерьевна.
Пять лет я платила аренду сама себе.
Под договором лежала выписка со счёта на моё имя. Каждое первое число, шестьдесят раз подряд: двадцать шесть тысяч. Ни одна не снята. Внизу итог: один миллион шестьсот двенадцать тысяч четыреста рублей.
Тетрадный лист был последним.
«Оксанка. Если ты это читаешь, значит, ты всё-таки приехала. Я так и знала.
Прости за подпись. Другого выхода не было, а сказать тебе я не могла: ты бы пошла разбираться, а тебе туда нельзя.
Дом отдала Тёмке не потому, что люблю больше. Потому что у него отнимут, а у тебя — нет. Ему оставить нечего, кроме того, что и так пропадёт.
За квартиру не сердись. Ты бы не взяла. Ты у меня такая: тебе легче отдать, чем взять. Вот я и придумала, как тебе отдать, чтобы ты думала, что платишь.
Забор всё-таки красивый вышел. Я на него смотрела каждый день».
Юлия Марковна пододвинула мне графин и вышла в коридор.
Я не помню, сколько там просидела. Помню только, что на обратном пути села не в тот автобус и проехала три лишние остановки, а поняла это, когда увидела за окном тот киоск с ключами и мужика в наушниках.
Артёму я так и не позвонила.
А в субботу утром проснулась в шесть, как последние шесть лет, и минут двадцать лежала, соображая, куда мне сегодня надо ехать.
