Автобус из лагеря пришёл к школе в начале пятого. До дома три остановки, но Артём пошёл пешком: за двадцать один день плечи привыкли к лямкам, и без рюкзака он себя уже не чувствовал.
В подъезде было прохладно. В квартире пахло краской и новой тканью.
Он не разулся. Прошёл в свою комнату прямо в кроссовках, оставив на паркете дорожку мелкого лагерного песка, и встал в дверях.
Вдоль левой стены стоял угловой диван. Серо-синий, с двумя толстыми валиками, на одном подлокотнике ещё держалась прозрачная плёнка с наклейкой магазина.
А там, где шесть лет ничего не двигали, обои остались светлее. Ровный прямоугольник во всю стену. Под ним в линолеуме четыре круглые вмятины от колёсиков, глубокие, как следы от каблуков.
Пианино не было.
Оно называлось «Красный Октябрь», семьдесят четвёртого года, чёрный лак в мелкую сеточку трещин, латунные педали, которые дед раз в год чистил зубным порошком. Мама говорила, что у инструмента есть паспорт, только он внутри: если поднять крышку и посветить фонариком, на чугунной раме видно выбитый номер. Артём в семь лет лазил туда с фонариком раз двадцать. Номер он помнил до сих пор, как помнят номер квартиры.
Мама умерла, когда ему было десять. Наталья Николаевна, тридцать восемь лет, две недели в больнице и всё.
До этого она сажала его рядом на банкетку, поправляла запястья и повторяла одно и то же: держи руки так, будто в каждой ладони яблоко, и не роняй его. Он до сих пор так и садился. Просто садился всё реже.
Артём стоял и смотрел на светлый прямоугольник, пока в коридоре не заскрипели тапки.
— Ну как, нравится? — Инна вытирала руки о полотенце, и голос у неё был бодрый, как у человека, который приготовил сюрприз и уверен, что угадал. — Раскладывается. Друзей теперь можно оставлять с ночёвкой.
— Где пианино? — спросил Артём, не поворачиваясь.
Полотенце перестало двигаться.
— Продали, — сказала Инна. — Артём, оно всё равно расстроенное. На нём шесть лет никто не играл.
— Я играл.
— Ты садился раз в месяц и брал три ноты, — она произнесла это мягко, почти жалея его. — Это не называется «играл», солнышко.
Он повернулся. Инна стояла в проёме, невысокая, в домашней футболке с котом, и смотрела прямо, без вины.
— За сколько?
— За сорок тысяч. По объявлению, приехали, сами вынесли. — Она помолчала. — Соне брекеты нужны, ей двенадцать, потом поздно будет. Сто двадцать восемь тысяч, Артём. Мы что могли собрали.
Соня стояла за её спиной в коридоре и держалась за косяк. Двенадцать лет, тонкая шея, две родинки на щеке. Она смотрела в пол и не двигалась. Артём знал, что она не виновата, и от этого злиться было ещё тяжелее, потому что злость упиралась в двенадцатилетнего ребёнка и отскакивала.
Он вышел в прихожую.
Банкетка была там. Её не увезли: покупателю не понадобилась, а Инна поставила её у двери, потому что удобно, разуваясь, сидеть.
Артём поднял сиденье.
Внутри лежали ноты. Тонкая, вытертая по краям тетрадь Гедике, «Детский альбом» с оторванным уголком обложки, ксерокопии, сшитые нитками. И на каждой странице мамин карандаш. «Тут дыши». «Медленнее, не гони». «Артёмка, левая рука спит». Почерк острый, буквы наклонены вперёд, будто она писала на бегу, между делом, между супом и работой.
Он сидел на полу в прихожей с тетрадью на коленях, пока не хлопнула входная дверь.
Отец пришёл в девятом часу, в рабочей куртке, от него тянуло бензином и разогретым за день асфальтом. Он увидел сына на полу, увидел ноты и всё понял в одну секунду.
— Инна сказала, ты нахамил, — начал Сергей, разуваясь одной ногой о другую.
— Я спросил, где пианино.
— Ты спросил так, что она в ванной плакала. — Отец выпрямился. Он был крупный, и в узкой прихожей от него становилось тесно. — Артём, она этот диван два месяца выбирала. Она тебе комнату сделала.
— Я не просил комнату.
— А чего ты просил? — Сергей повысил голос и тут же убавил, оглянувшись на кухню. — Пылесосить вокруг ящика, на котором никто не играет? Оно стояло памятником, сын. Памятники на кладбище стоят.
Артём поднялся. Тетрадь он держал у груди, как держат что-то, что могут вырвать.
— Там мамин почерк, — сказал он.
— Мать ты уже не вернёшь, — отец сказал это ровно, глядя ему в лицо. — А Инна вот она, живая, и она нам семья. Извинись перед ней.
В прихожей стало очень тихо. На кухне капала вода.
Артём взял телефон и ушёл на лестницу, между вторым и третьим этажом, где батарея и подоконник в окурках. Набрал деда.
Николай Иванович жил в сорока минутах на электричке, в посёлке с одной аптекой. Он выслушал, не перебив ни разу, и спросил только:
— Ты поел?
— Дед.
— Электричка в шесть сорок утра. Я встречу.
Артём собрал рюкзак ночью, тот же самый, лагерный, и почти ничего в него не положил: зарядку, паспорт, две футболки и тетрадь с нотами. Отец не проснулся. Инна вышла в коридор и сказала «ну ты подумай хоть», и он кивнул, потому что спорить было уже незачем.
У деда пахло валидолом и старым деревом. Дед не задавал вопросов девять дней. Кормил, гонял в магазин, заставлял копать под смородиной.
На десятый день у калитки остановилась «Газель».
Из кабины вылез человек лет шестидесяти пяти, невысокий, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, с потёртым чемоданчиком в руке. Валерий Петрович. Он представился так, будто извинялся за беспокойство.
— Я настройщик, — сказал он деду. — Я купил у вас пианино. То есть не у вас. По объявлению, за сорок тысяч.
Дед молчал.
— Я его домой привёз, снял переднюю панель, чтобы посмотреть колки, — Валерий Петрович говорил медленно, подбирая слова. — А там на раме номер. И я его узнал. У меня тетради с семьдесят девятого года, я всё записываю. Двенадцать лет назад я его настраивал. Хозяйку звали Наталья Николаевна, у неё сын был маленький, лез под крышку с фонариком, и я ему сказал: не свети, ослепишь струны.
Дед сел на скамейку у забора и снял кепку.
— Она умерла, — сказал Николай Иванович.
— Я понял. — Настройщик кивнул. — Я по адресу поехал, а там женщина другая. Она мне сказала, где мальчик.
Он открыл заднюю дверь «Газели». Внутри, перетянутое ремнями и укрытое одеялами, стояло пианино. Чёрное, в мелкую сеточку трещин.
— Я его вам привезу и заносить помогу, — сказал Валерий Петрович. — Денег не возьму. Пусть та женщина вернёт сорок тысяч тому, кто заплатил. То есть мне.
А потом достал из чемоданчика конверт.
Обычный почтовый конверт, пожелтевший, с полосой засохшего клея по всей длине. Он был приклеен изнутри, к задней стенке корпуса, под верхней декой, туда, куда лазают только настройщики.
На конверте острым наклонным почерком было написано: «Артёму, когда исполнится 18».
Артём стоял в трёх шагах и не подходил.
Ему было шестнадцать. До марта, когда исполнится восемнадцать, оставалось почти два года.
Он взял конверт двумя руками, посмотрел на буквы, наклонённые вперёд, и не стал открывать. Положил его в банкетку, под тетрадь Гедике, и закрыл сиденье.
Пианино заносили вчетвером: настройщик, дед, сосед с граблями и Артём. Оно встало у деда в комнате, между шкафом и окном, и сразу заняло собой всю стену, как занимало раньше.
— Расстроено, конечно, — сказал Валерий Петрович, тронув пару клавиш. — Полтона вниз ушло. Ничего. Я его двенадцать лет назад поправил и сейчас поправлю.
Сорок тысяч Инна отдавала частями, три месяца. Брекеты Соне поставили осенью, отец брал рассрочку.
В октябре Соня приехала на электричке одна, без взрослых, с рюкзаком и сеткой мандаринов. Стояла в дверях, шепелявя из-за железа во рту, и сказала, что она не знала, что это мамино. Артём налил ей чаю. Двенадцать лет всё-таки.
Отец приезжал в ноябре. Постоял у калитки, покурил, сказал, что комната ждёт. Артём ответил, что доучится у деда, тут школа в двух остановках.
Конверт до сих пор лежит в банкетке.
Осталось шестнадцать месяцев.
