В Сухом Ключе индюков держали в каждом третьем дворе, но по имени на улице знали только одну индюшку. Барыню.
Звали её так не за красоту, хотя красавицей она была: бронзовое перо с зелёным отливом, на солнце отдающее медью, голубоватая голова, маленькая бородка-кисточка на груди. Звали за походку. По двору Анны Матвеевны Барыня ходила медленно, высоко поднимая каждую лапу и ставя её так, будто проверяла, достоин ли этот кусок земли её веса. А весила она шесть с половиной килограммов, Анна Матвеевна взвешивала её на безмене прошлой осенью, и безмен еле выдержал.
Имя придумал Анатолий Егорович. Пять лет назад он сидел на крыльце, курил тогда ещё, и смотрел, как молодая индюшка обходит лужу у сарая по большой дуге, хотя куры шлёпали прямо по воде.
— Ты глянь, Нюра, — сказал он жене. — Барыня. Ноги не хочет мочить.
С тех пор так и пошло. Анатолий Егорович давно бросил курить, а Барыня так и осталась Барыней.
Характер у неё был под стать имени. Утром она первой выходила из сарая и обходила двор по одному и тому же кругу: от крыльца к колодцу, от колодца к поленнице, от поленницы к забору, за которым начиналась картошка. Если на её пути лежал веник, ведро или сапог, она останавливалась и смотрела на него одним глазом, потом другим, пока кто-нибудь из хозяев не убирал. Почтальонку Барыня провожала до калитки, шипя на переднее колесо велосипеда.
Анатолия Егоровича она просто не замечала. Как не замечают столб. Он мог стоять посреди двора с ведром комбикорма, звать её, сыпать ей под ноги, и она шла мимо, глядя поверх его плеча на что-то более важное. Корм клевала только тогда, когда он отходил шагов на десять.
— Не уважает она тебя, Толя, — смеялась Анна Матвеевна.
— А я её, — отвечал Анатолий Егорович. — Квиты.
Анна Матвеевна держала индюков тридцать лет, ещё с колхозной птицефермы за речкой, от которой теперь остались три кирпичных коробки без крыш. Каждую весну выводила индюшат в инкубаторе у соседки, растила на крапиве и творожке, и к осени во дворе ходило голов двенадцать. Барыню из такого выводка она пять лет назад оставила насовсем.
Наседкой Барыня считалась хорошей. Первые три года сидела на яйцах, выводила индюшат и водила их по двору так, что ни одна ворона не смела спуститься ниже крыши. Но позапрошлым летом раздавила половину выводка. Не со зла: тяжёлая, а индюшата мелкие, под лапы лезут. Анна Матвеевна потом неделю ходила сама не своя.
— Всё, — сказала она тогда мужу. — Больше на ней не сажаю. Яйца в инкубатор, а она пусть гуляет.
В этом году так и сделала. В первых числах июня забрала у Барыни все девять яиц, которые та снесла в старое деревянное корыто в углу сарая, и отнесла их в инкубатор к соседке через два двора. А Барыня села на пустое корыто.
Сначала Анна Матвеевна думала, что это пройдёт. Индюшки, бывает, посидят день-другой на пустом месте и встают. Но Барыня не вставала. Распушилась, растопырила крылья так, что стала вдвое шире, вжалась в старую солому на дне корыта и сидела. На Анну Матвеевну, когда та подходила, она шипела и клевала руку. Злобно, по-настоящему, до красной метки на запястье. Раньше такого не было никогда.
— Барынька, там же нет ничего, — уговаривала её Анна Матвеевна, присев рядом на корточки. — Пусто там. Вставай, глупая.
Барыня смотрела мимо и не вставала.
Через неделю Анна Матвеевна начала её сгонять. Брала на руки, тяжёлую, горячую, сердитую, выносила на середину двора и ставила на землю у кормушки. Барыня стояла секунду, оглядывалась, потом разворачивалась и шла обратно в сарай. Не бежала. Шла своей барской походкой, высоко поднимая лапы, и садилась на то же корыто.
Анна Матвеевна убрала корыто. Барыня села в угол, на голую землю, ровно туда, где оно стояло.
Анна Матвеевна закрыла сарай и оставила индюшку во дворе на целый день. Барыня весь день простояла у двери сарая. Не ела, не пила, не обходила свой круг. Просто стояла, уткнувшись грудью в доски, и ждала. Вечером Анна Матвеевна сдалась и открыла дверь.
— Она ж так помрёт у меня, — сказала Анна Матвеевна мужу за ужином. — Ничего не ест. Встаёт раз в день, клюнет пару раз, попьёт и обратно. Похудела, я её вчера поднимала, одни перья.
— Посидит и бросит, — ответил Анатолий Егорович.
— Две недели уже сидит. Две недели, Толя. На пустом месте.
Анатолий Егорович пожал плечами и потянулся за хлебом. Про индюков он знал немного. Сорок лет отработал механизатором, сначала в колхозе, потом у фермера Рябова, который скупил колхозные поля. На пенсию вышел шесть лет назад, но каждое лето Рябов звал его на сенокос: старый «Беларус» с косилкой никто, кроме Анатолия Егоровича, заводить с первого раза не умел.
В тот год сенокос начался в середине июня. Косили луг за лесополосой, у балки, где трава стояла по пояс, густая, с клевером и мышиным горошком. Анатолий Егорович выезжал в пять утра, пока роса, и работал до обеда.
Утром девятнадцатого июня, на третьем круге, из-под переднего колеса трактора что-то вырвалось.
Серая птица размером с голубя, только круглее, с рыжей головой, взлетела с треском, будто кто-то встряхнул над травой мокрую простыню. Пролетела низко, метров пятьдесят, над самыми макушками клевера, и упала в траву у лесополосы.
Анатолий Егорович выключил косилку. Он знал эту птицу. Серая куропатка. В детстве они с ребятами находили их гнёзда на межах и бегали смотреть, а отец строго-настрого запрещал трогать.
Он слез с трактора и пошёл к тому месту, откуда она взлетела. Пришлось постоять, приглядеться. Гнездо было под самым колесом, в метре от ножей: неглубокая ямка в земле, выстланная сухими травинками, а в ней яйца. Мелкие, чуть больше перепелиных, гладкие, оливково-серые, без единой крапинки. Лежали они плотно, тупыми концами внутрь, как семечки в подсолнухе.
Анатолий Егорович присел и сосчитал. Четырнадцать.
Он постоял над ними, потом вернулся к трактору, поднял косилку и объехал это место по кругу. Потом ещё раз, пошире. Посреди скошенного луга остался островок нескошенной травы, три шага на три.
— Это что за плешь? — крикнул ему Рябов, когда к обеду подъехал на своём пикапе проверить, сколько скошено.
— Куропатка сидит, — ответил Анатолий Егорович.
Рябов посмотрел на островок, потом на него, махнул рукой и уехал. Спорить с Егорычем из-за трёх квадратных метров травы ему было некогда.
Вечером Анатолий Егорович вернулся на луг пешком. Специально, после ужина, сказав жене, что пойдёт посмотрит, не оставил ли у балки ключи. Островок стоял, как стоял. Вокруг лежали валки скошенной травы, пахло сеном, над лесополосой кружили две вороны.
Он раздвинул траву. Яйца лежали на месте. Он тронул одно пальцем. Холодное.
Куропатки рядом не было. Анатолий Егорович отошёл к лесополосе, сел на поваленную берёзу и стал ждать. Ждал он долго, пока не село солнце и не похолодало. Вороны покружили, покаркали и улетели. Куропатка не вернулась.
Наверное, испугалась. Поле, ещё утром укрытое высокой травой, стало голым, островок торчал посреди него, как кочка на льду, видный со всех сторон. Ни одна осторожная птица к такому не подойдёт. Анатолий Егорович это понимал. Понимал он и другое: к утру над островком снова будут вороны, а яйца за ночь окончательно остынут.
Он снял кепку. Постелил в неё носовой платок, сложенный вчетверо. Переложил туда яйца, по одному, тупыми концами вверх, как лежали. Четырнадцать штук поместились, кепка у него была большая, ещё рябовская, с логотипом какой-то семенной фирмы. Он прижал её к животу обеими руками и пошёл домой. Три километра по просёлку, в темноте, не споткнувшись ни разу.
Дома свет уже не горел. Анна Матвеевна легла рано, у неё с утра болела спина. Анатолий Егорович тихо прошёл мимо крыльца, нашарил в сенях фонарик и открыл сарай.
Барыня сидела в своём углу, на корыте, которое Анна Матвеевна в конце концов вернула на место. Увидев свет, она вытянула шею и зашипела.
— Тихо, тихо, — сказал ей Анатолий Егорович. — Я ж не за тобой. Я тебе работу принёс.
Он опустился на колени у корыта, поставил кепку на солому и сунул руку под тёплое индюшачье брюхо. Барыня клюнула его в запястье так, что он охнул. Он не убрал руку. Нащупал там пустую ямку в соломе и положил первое яйцо. Потом второе. Барыня клюнула ещё раз, потом замерла. Анатолий Егорович клал яйца одно за другим, медленно, как будто вставлял патроны в обойму, и с каждым яйцом индюшка шипела всё тише. На десятом она приподнялась, переступила с лапы на лапу, сунула клюв себе под грудь и начала подгребать яйца к себе. Осторожно, по одному. К четырнадцатому она уже сидела, распушившись, и тихо урчала, как закипающий самовар.
Анатолий Егорович выключил фонарик и посидел в темноте ещё минут пять. Потом вышел, прикрыл дверь и пошёл в дом. Жене он ничего не сказал.
Он и сам потом не мог толком объяснить почему. Отчасти потому, что не верил, что вылупятся: яйца пролежали холодными полдня. Обнадёжишь Нюру, а потом выкидывай тухляк. Отчасти потому, что знал, что она скажет: дикая птица, передавит, как тогда индюшат. А если совсем честно, ему просто хотелось посмотреть, чем кончится, без лишних разговоров.
Через три дня Анна Матвеевна сказала за завтраком:
— Ты знаешь, Барыня-то есть стала. Утром выскочила, полкормушки умяла и обратно бегом. И не шипит на меня почти.
— Ну вот, — ответил Анатолий Егорович, не поднимая глаз от тарелки. — Я ж говорил. Посидит и отойдёт.
— Не отходит она. Сидит, как сидела. Только поворачивается там всё время, возится. Как будто яйца переворачивает.
— Привычка, — сказал Анатолий Егорович и встал из-за стола.
По ночам он стал ходить в сарай. Брал фонарик, тихо спускался с крыльца, приоткрывал дверь, светил в угол и стоял минуту-другую. Барыня на него уже не шипела, только поворачивала голову и смотрела одним глазом. Однажды Анна Матвеевна проснулась в первом часу, увидела, что мужа нет, и вышла на крыльцо. Он как раз возвращался от сарая.
— Ты чего там лазишь по ночам? — спросила она.
— Да так. Показалось, крыса.
На следующий день, когда муж ушёл на покос, Анна Матвеевна обшарила весь сарай. Она была уверена, что он опять начал курить и прячет пачку где-нибудь за досками. Пачки она не нашла. Нашла только старую кепку с логотипом семенной фирмы, висевшую на гвозде у двери, и почему-то пахнувшую травой.
Прошло восемнадцать дней.
Утром восьмого июля Анна Матвеевна пошла в сарай с ведром воды, чтобы долить Барыне в поилку. И остановилась на пороге.
Из угла, из-под индюшки, доносился писк. Тонкий, частый, высокий, как будто кто-то тихонько водил мокрым пальцем по стеклу.
Анна Матвеевна поставила ведро. Она тридцать лет держала птицу и знала все её звуки. Так пищат цыплята. Только громче и тоньше. Но там, под Барыней, не было ничего. Она сама забрала оттуда последнее яйцо пять недель назад.
Она подошла и опустилась на колени у корыта. Барыня посмотрела на неё и не зашипела.
— Ну-ка, покажи, — шёпотом сказала Анна Матвеевна и приподняла индюшкино крыло.
Барыня не клюнула. Только тихо, сердито заворчала.
Под крылом, в тёплой соломе, среди осколков оливковой скорлупы, шевелились птенцы. Крошечные, размером со шмеля, пушистые, полосатые: рыжеватые, с тёмными продольными полосками по спинке и по голове. Они пищали, лезли друг на друга, тыкались крохотными клювами Барыне в перья. Анна Матвеевна насчитала семь. Потом приподняла второе крыло, и там было ещё пятеро. В скорлупе рядом что-то ещё шевелилось.
Это были не индюшата. Индюшат Анна Матвеевна видела сотни. Эти были вдвое меньше, другого цвета, и бегали уже сейчас, едва обсохнув.
Сзади скрипнула дверь. Анна Матвеевна медленно обернулась.
На пороге сарая стоял её муж. Без кепки. Мял в руках носовой платок, сложенный вчетверо, и смотрел куда-то в сторону поленницы.
— Толя, — тихо сказала Анна Матвеевна. — Это что?
— Куропатки, — сказал Анатолий Егорович. — Серые. Гнездо на лугу было, под самой косилкой. Мать улетела и не вернулась. Я вечером ходил, ждал. Ну и вот.
— Ну и вот, — повторила Анна Матвеевна. — Восемнадцать дней. И ты молчал.
— Так я не знал, вылупятся или нет. Они холодные были.
— А ночью шастал. Крыса у него. Я ж весь сарай перерыла, думала, ты опять за сигареты взялся!
Анатолий Егорович развёл руками. Анна Матвеевна хотела сказать ещё что-то, сердитое, она уже и рот открыла. Но тут из-под Барыни выкатился ещё один птенец, совсем мокрый, только что из скорлупы, встал на тонкие ножки, качнулся и тут же нырнул обратно, под тёплое крыло. Барыня наклонила голову, тронула его клювом и прикрыла пером.
Анна Матвеевна закрыла рот. Посмотрела на мужа. Потом снова на индюшку.
— Сколько их там было? — спросила она.
— Четырнадцать.
— А она их не передавит?
— Не знаю, Нюра, — честно ответил Анатолий Егорович. — Посмотрим.
Не передавила. Это было первое, что удивило их обоих. Барыня, которая позапрошлым летом топталась по собственным индюшатам, как по половику, тут переступала лапами так, будто под ними было стекло. Поднимала ногу, держала её на весу, ждала, пока очередной полосатый комок отбежит в сторону, и только тогда ставила. К обеду из скорлупы выбрались все. Последний, самый мелкий, вылупился, когда Анатолий Егорович уже сидел рядом на перевёрнутом ведре.
Второе, что удивило, было хуже. Птенцы не ели.
Анна Матвеевна насыпала им в блюдце того же, чем всегда кормила индюшат: рубленое варёное яйцо, творог, мелко нарезанную крапиву. Птенцы бегали вокруг блюдца, толкались, пищали, но не клевали. Барыня сама подходила, брала кусочек яйца, бросала перед ними, звала своим тихим индюшачьим «клок-клок». Птенцы смотрели и разбегались.
К вечеру Анна Матвеевна сидела на крыльце бледная.
— Помрут, Толя, — сказала она. — Индюшата в первый день уже вовсю клюют. А эти ни крошки.
Спас положение Митька. Внук приехал на каникулы из города, выслушал от бабушки всю историю, сфотографировал Барыню с птенцами и полез в интернет.
— Ба, они яйцо не едят, — сказал он. — Им насекомые нужны. Тли там, муравьиные яйца, кузнечики мелкие. Живое.
— Муравьиные яйца, — повторила Анна Матвеевна, — где я тебе их возьму?
— Савелий Игнатьич знает, — сказал Анатолий Егорович и поднялся.
Савелий Игнатьевич жил в конце улицы, в доме с голубыми ставнями, и тридцать лет проработал егерем в охотхозяйстве. Он пришёл сразу, с палочкой, в старой зелёной куртке, постоял над корытом и долго молчал. Потом хмыкнул.
— Индюшку на куропаток посадили, — сказал он. — Сколько лет живу, такого не видал.
— Не едят они, Игнатьич, — пожаловалась Анна Матвеевна.
— И не будут из блюдца, — ответил егерь. — Им корм надо искать. Мать их в траву водит, они там сами всё находят: тлю, мошку, личинку. Выпускай её с ними на огород, в картошку. Пусть водит. А пока муравьиных яиц накопайте. В лесополосе муравейников полно. И кузнечиков. Только мелких, с ноготь, не больше.
Он помолчал, глядя на птенцов, которые копошились у Барыни под крылом.
— И вот ещё что, — сказал он, повернувшись к Анатолию Егоровичу. — Это дикая птица, Толя. Осенью уйдут. Держать их не вздумайте. Не удержите, а измучаете.
— Знаю, — ответил Анатолий Егорович.
В тот же вечер они с Митькой пошли в лесополосу с лопаткой и банкой. Анатолий Егорович разрыл край муравейника у старого пня и, не обращая внимания на укусы, набрал горсть белых коконов, а Митька ловил в траве кузнечиков, накрывая их ладонью.
Анатолий Егорович высыпал муравьиные коконы на дощечку перед Барыней. Птенцы сначала смотрели, потом один, самый смелый, клюнул. Потом второй. Через минуту на дощечке была куча-мала из четырнадцати полосатых комков, и все клевали, толкались и пищали уже по-другому. Сыто.
Барыня стояла рядом, вытянув шею, и смотрела на Анатолия Егоровича. Не поверх плеча, как обычно. Прямо на него.
С того вечера в доме установился новый порядок. Утром Анна Матвеевна выпускала Барыню с выводком на огород. Индюшка шла впереди, медленно, высоко поднимая лапы, а за ней по картофельной борозде цепочкой бежали четырнадцать полосатых птенцов. Под ботвой они находили тлю, мошек, каких-то крохотных жучков. Барыня тем временем методично объедала с картошки колорадского жука, вместе с личинками, и через две недели соседка через забор спросила Анну Матвеевну, чем она травит жука, что у неё ни одного.
— Индюшкой, — ответила Анна Матвеевна.
Вечером в огород выходил Анатолий Егорович с банкой. Он садился на перевёрнутое ведро у края борозды, и выводок бежал к нему со всех ног, так что ботва шевелилась. Барыня шла следом. В первые дни она останавливалась в трёх шагах и ждала. Потом в двух. Потом стала подходить вплотную и брать кузнечиков прямо у него с ладони.
А однажды, в конце июля, Анна Матвеевна вышла на крыльцо и увидела такое, что позвала Митьку.
Муж сидел на своём ведре. У его сапога стояла Барыня, а на сапоге, на голенище и на носке, сидели куропатята. Штук пять. Остальные бегали вокруг. Двое, самые бойкие, забрались Барыне на спину и устроились там, между крыльями, как в гнезде. Индюшка стояла, не шевелясь, и не обращала на них никакого внимания.
Гроза пришла тридцатого июля, к вечеру, с запада, из-за балки. Небо там почернело за полчаса, по картошке пробежал холодный ветер, и Анна Матвеевна побежала загонять птицу. Куры ушли в сарай сами. Барыни с выводком в огороде не было.
Первые градины ударили по крыше, когда она дошла до конца участка. Крупные, с вишнёвую косточку. Через минуту град пошёл стеной, ботва легла, и Анна Матвеевна, накрыв голову ведром, вернулась на крыльцо.
— Толя! — крикнула она в дом. — Барыни нет!
Анатолий Егорович вышел в брезентовом плаще, с фонарём. Митька выскочил следом в отцовской куртке до колен. Град стих так же быстро, как начался, за ним хлынул ливень, и в сумерках, по колено в мокрой ботве, они пошли по бороздам. Митька светил фонарём телефона, Анатолий Егорович шёл по соседнему ряду и звал: «Барыня! Барыня!» Хотя знал, что она никогда не шла на его голос.
Нашёл её Митька. В самом дальнем углу огорода, у забора, под полёгшей ботвой. Барыня лежала в борозде, прижавшись к земле, крылья раскинуты в стороны, как два мокрых зонта, перья слиплись, по голове течёт вода. Она не встала, когда на неё упал свет. Только открыла глаз и посмотрела.
— Дед, она живая! — закричал Митька.
Анатолий Егорович опустился на колени прямо в грязь. Барыня не зашипела. Он снял с себя плащ и накрыл её, как палаткой, натянув брезент над её спиной и держа края руками.
— Сколько их там? — спросила Анна Матвеевна, подбежав следом.
— Не трогай её, — сказал Анатолий Егорович. — Пусть сидит. Вот перестанет лить, тогда.
Так они и стояли полчаса под дождём: Анатолий Егорович на коленях в борозде, держа плащ над индюшкой, Анна Матвеевна с Митькой рядом, мокрые до нитки. Когда ливень стих до мелкой мороси, Анатолий Егорович осторожно приподнял брезент. Барыня медленно поднялась на лапы и встряхнулась.
Из-под неё, из сухой ямки в борозде, высыпали куропатята. Взъерошенные, сердитые, сухие. Митька считал вслух, сбиваясь, потому что они не стояли на месте. Насчитал четырнадцать. Пересчитал. Четырнадцать.
Барыня оглядела выводок, потом повернула голову к Анатолию Егоровичу, который всё ещё стоял на коленях, держа в руке мокрый плащ. И тихо, коротко сказала ему что-то своё, индюшачье. «Клок».
К сентябрю куропатята выросли. Полосатый пух сменился серым пером с мелкой рябью, у петушков на груди проступила тёмная подкова, а мордочки стали рыжими, как у той птицы, что взлетела из-под колеса. Летали они уже хорошо: срывались с огорода с треском и уходили через забор на скошенное поле. Сначала на полчаса. Потом на полдня. Барыня стояла у забора и звала их, и они возвращались к вечеру.
Двадцать первого сентября не вернулись. Анатолий Егорович видел их потом ещё дважды: стайка серых птиц кормилась на стерне за лесополосой вместе с чужим выводком. Савелий Игнатьевич сказал, что так и бывает, к зиме выводки сбиваются в одну стаю.
— Правильно ушли, — сказал егерь. — Всё правильно, Толя.
Барыня три дня ходила вдоль забора. Потом вернулась к своему кругу: крыльцо, колодец, поленница, забор. А на четвёртое утро, когда Анатолий Егорович вышел во двор с ведром комбикорма, она подошла к нему, посмотрела на сапог и клюнула в носок. Не больно. Так, для порядка.
— Признала, — засмеялся Анатолий Егорович.
Следующим летом Рябов снова позвал его на сенокос. Косил Анатолий Егорович теперь медленно, на малой скорости, и каждый раз, как из травы перед колесом вырывалась серая птица, останавливал трактор и шёл смотреть. К концу июня на лугу у балки стояли четыре островка нескошенной травы. Рябов приезжал, считал их, качал головой и уезжал.
А Барыня в начале июня снова села в своё корыто. Анна Матвеевна пришла в сарай, постояла над ней, потом сняла с гвоздя у двери мужнину кепку, ту самую, с логотипом семенной фирмы.
— Толя! — крикнула она во двор. — Я к соседке за яйцами. Пусть сидит, раз ей так надо. Платок твой где?
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
