Её Золушку помнят несколько поколений. Добрые глаза, светлые кудри, платье в заплатках и голос, в котором нет ни капли злости на весь этот несправедливый мир. В 1947-м фильм «Золушка» вышел на экраны, и вся страна, ещё не отошедшая от войны, вдруг поверила: чудо бывает. А про женщину, что подарила это чудо, знали куда меньше. И уж совсем немногие догадывались, что своей собственной сказки у неё так и не случится.
Янина Жеймо родилась в 1909 году, в семье потомственных циркачей. На арену её вынесли раньше, чем она научилась толком ходить: уже с трёх лет — наездница, гимнастка, маленькая балерина на канате. Роста в ней было чуть меньше ста пятидесяти сантиметров, ножка — тридцать первого размера, детского. Всю жизнь она играла девчонок-подростков и до сорока лет выглядела так, будто время про неё забыло.
В кино её полюбили ещё до войны. Озорная Лёночка в «Разбудите Лёночку», звонкая Ася в «Подругах» — зрители встречали её как свою, соседскую, родную. А потом пришёл 1947 год и роль, которая перечеркнула все остальные. Золушку она сыграла в тридцать семь. Тридцать семь — в роли шестнадцатилетней девочки. И ведь никто в зале не заподозрил подмены: на экране была именно юная, чистая, вся светящаяся Золушка, которой веришь до последнего кадра.
За этой лёгкостью пряталось то, о чём в титрах не пишут. Блокаду Ленинграда она встретила в осаждённом городе, детей успели вывезти. Мужа своего, режиссёра Иосифа Хейфица, по её признанию, любила без памяти. А в эвакуации, как рассказывали, до него дошла страшная весть: эшелон с семьёй разбомбили, Янина погибла. Он поверил и женился заново. Когда выяснилось, что она жива, вернуть уже ничего было нельзя. Женщину, которая на экране прощала целый свет, эта потеря подкосила по-настоящему: она перестала узнавать знакомых, путала буквы, не понимала, где находится. Врач, как вспоминали, выписал ей «лекарство», а под видом лекарства давал простую воду из-под крана — лечил не тело, а надломленную душу.
И вот тут начинается самое обидное. Казалось бы, после оглушительного успеха «Золушки» перед ней должны были распахнуться все двери. А двери, наоборот, тихо прикрылись. Больших ролей больше не предлагали. Оставалась работа за кадром: озвучивание мультфильмов, дубляж чужих фильмов. Голос её звучал с экрана постоянно, а лица страна не видела. Так прошло около десяти лет — десять лет ожидания роли, которая всё не приходила.
И тогда она приняла решение, которое многие не поняли. Не стала выпрашивать, ссориться, доказывать. Просто отступила сама. Вышла замуж за польского режиссёра Леона Жанно, которому на родине предложили работу, и в 1957-м уехала вслед за ним. Уехала совсем — из профессии, из кадра, из той жизни, где её знала каждая девчонка страны. Никаких прощальных бенефисов. Главная Золушка страны просто перестала появляться на экране, будто её и не было.
Впереди было тридцать лет тихой, почти безвестной жизни в другой стране. Её там не узнавали на улицах. И, как ни странно, чужой она чувствовала себя именно там, вдали. Москва не была ей родным городом по рождению — но сердце своё она оставила там. В восьмидесятые Янина Болеславовна нет-нет да и приезжала: повидать своих. Дочь Янина, переводчица, осталась в Москве и уезжать не захотела. И внучку, представьте, тоже звали Яниной — три Янины на одну семью. Ради этих встреч она и жила.
Разлука с дочерью давалась тяжелее всего. Сердце начало сдавать: один инфаркт, за ним другой. Она тосковала по своим так, как тоскуют только те, кто сам однажды выбрал уехать и теперь считает километры до дома.
Двадцать девятого декабря 1987 года, за два дня до Нового года, сердце не выдержало последнего удара. Её не стало в Варшаве, в чужом декабре, среди чужих улиц. Ей было семьдесят восемь. И, как она просила заранее, похоронили её не в Польше, где прошли последние тридцать лет, а в Москве — на Востряковском кладбище. Она вернулась туда, куда всю дорогу рвалась душой.
Получилось почти как в её сказке — только наоборот. Сказочной Золушке она подарила бал, карету и счастливый конец, а себе оставила долгую дорогу домой длиной в целую жизнь. И всё-таки домой она пришла. Пусть в самом конце, пусть зимой, под московским снегом — но пришла.
