Его любила вся страна. Учитель истории Нестор Петрович Северов, в очках, с портфелем, вечно смущённый перед собственными учениками, которые старше и жизнью, и ростом. Молодой, нескладный, честный до неловкости. Такого учителя хотелось иметь каждому, кто когда-либо сидел за партой.
А сам актёр от этой роли поначалу отказался. Ему не понравился сценарий.
Михаил Кононов вообще редко соглашался сразу. Он родился в Москве двадцать пятого апреля сорокового года, в семье, далёкой от искусства, и уже к двадцати трём годам получил диплом Щепкинского училища. Курс был золотой: рядом учились Олег Даль, Виталий Соломин, Виктор Павлов. Пять лет Кононов прослужил в Малом театре и ушёл. Характер не сошёлся с руководством, и это была первая из многих дверей, которые он закрыл за собой сам.
Кино разглядело его быстро. «В огне брода нет», «На войне как на войне» с этим его отчаянным лейтенантом Малешкиным, десятки картин. Но всенародным он стал в семьдесят третьем, когда на экраны вышла «Большая перемена». Вечерняя школа, взрослые ученики, молоденький историк, у которого не сложилась научная карьера. Страна влюбилась в Нестора Петровича мгновенно и навсегда.
Странность в том, что любовь эта героя тяготила.
Он не умел быть удобным. Инна Чурикова вспоминала о нём так: «Он всегда славился своей прямотой — каждому говорил все, что думает, ни секунды не сомневаясь». Не самое полезное качество для актёрской биографии. Кононов мог отказать большому режиссёру, если считал роль пустой. Мог сказать в лицо то, что другие проглатывали ради следующего приглашения. Его считали тяжёлым. Он и был тяжёлым, если под этим понимать человека, который не умеет притворяться.
А потом пришли девяностые, и предложения продолжали идти, но Кононов почти перестал говорить «да». Отказ от съёмок он объяснял просто: не хотел размениваться по мелочам и делать себе имя на безвкусице. Сериалы, в которых ему предлагали появиться, он считал ниже собственного достоинства. Другие в те годы соглашались на что угодно, лишь бы не пропасть с экрана. Он выбрал пропасть.
И тогда он сделал то, во что до сих пор трудно поверить. В конце девяностых народный артист, лицо которого узнавали в любой очереди от Бреста до Владивостока, продал свою московскую квартиру. Деньги ушли в стройку. Дом в деревне Бутырки Истринского района он строил долго, годами, сам себе прораб и сам себе заказчик. Не дачу для отдыха. Дом, чтобы там жить.
Там он и жил вместе с женой Натальей, лыжницей, с которой расписался ещё в шестьдесят девятом. Тихо, без телефона на столе, который бы разрывался от приглашений. Писал мемуары, которые так и остались неизданными. «13 лет мы с ней живем в деревне, — сказал он в одном из поздних интервью „Экспресс газете“. — А вообще на природе более 20 лет!»
Слава осталась там, за Кольцевой. Вместе с ней ушло почти всё остальное.
Здоровье кончалось быстро. Инфаркт. Тромбофлебит. Инвалидность второй группы. О тех больничных неделях он потом сказал коротко и без жалости к себе: «Когда четыре года назад лежал в больницах с инфарктами, никому до меня дела не было. Ни одна собака не вспомнила!» Ни обиды в этой фразе, ни просьбы. Просто человек назвал вещи своими именами, как всегда и делал.
Дом, ради которого была продана квартира, он под конец собирался продавать тоже. «Теперь хочу и этот дом продавать, пора поближе к больницам. Здоровье-то, знаешь, кончается», — говорил он в том же интервью. Успел ли, не так уж и важно.
Последний раз его увидели на экране в две тысячи шестом. Дворник Спиридон в «В круге первом» у Глеба Панфилова. Маленькая роль, но настоящая, и он согласился.
За две недели до конца его с пневмонией положили в истринскую районную больницу. Вечером пятнадцатого июля две тысячи седьмого года стало ясно, что сердце не тянет, и его экстренно перевезли в Москву, в кардиореанимацию двадцатой городской. Утром шестнадцатого Михаила Кононова не стало. Шестьдесят семь лет.
По завещанию его кремировали. Урна с прахом стоит в колумбарии Ваганьковского кладбища.
Незадолго до смерти он записал в дневнике, что смерти не боится, и объяснил это по-своему, спокойно и почти сердито: «Хотя чего ее бояться-то, смерти? Ведь глупо же. Все равно ничего не исправишь».
И ещё одна его фраза, самая, пожалуй, важная: «Получается, что прожил в искусстве, как по Станиславскому — честно, правдиво и в соответствии с предлагаемыми обстоятельствами».
Девятнадцать лет прошло. «Большую перемену» по-прежнему показывают, и Нестор Петрович всё так же поправляет очки и краснеет перед своим классом. Мы смотрим на него и думаем, что знаем этого человека.
А он ушёл в деревню строить дом и не взял с собой ни одного нашего аплодисмента.
