Лодка стояла в сарае за домом, на двух козлах, кверху днищем.
Деревянная, самодельная, четыре с половиной метра в длину. Синий борт, белая полоса по краю, уключины из водопроводной трубы, зачищенные до блеска.
Каждый год в июне Пётр Захарович выкатывал её на траву, зачищал шкуркой, замазывал щели и красил. Всегда одной и той же краской — синей, из железной банки с проволочной ручкой, которую он покупал в хозяйственном на автостанции.
Красил не спеша, в два слоя, с просушкой между ними. Потом закатывал обратно в сарай и накрывал брезентом.
На воду он лодку не спускал с девяносто четвёртого года.
— Дед, ну зачем? — спрашивала дочь, Ольга, когда приезжала с внуками. — Она же рассохнется всё равно, тридцать лет стоит.
— Не рассохнется, — отвечал Пётр Захарович. — Я слежу.
Больше он на эту тему не говорил.
В семье к этому привыкли, как привыкают к любой стариковской привычке. Ольга беспокоилась, зять посмеивался, соседи по улице считали, что дед просто занимает руки, а это в его возрасте только на пользу.
В августе к деду приехал внук Максим, двадцати двух лет, помочь с крышей веранды.
Крышу они перекрыли за три дня. Работали хорошо, молча, как работают мужчины, которым не о чем спорить: дед подавал, внук стелил.
На четвёртый день Максим полез в сарай за остатками рубероида и впервые за много лет посмотрел на лодку вблизи.
Она была в идеальном состоянии. Ни трещины, ни пятна ржавчины, доски сухие и плотные, вёсла смазаны и лежат на кронштейнах.
Так не выглядит вещь, которую держат по привычке. Так выглядит вещь, которую держат наготове.
Максим наклонился и посветил телефоном под днище.
Там, на доске у самого киля, было выцарапано ножом имя — «Витя» — а под ним дата: 12.06.
В углу сарая, на полке, стояли банки из-под краски. Пустые, вымытые, поставленные ровным рядом. Максим насчитал тридцать. На каждой чёрным маркером той же рукой был написан год.
Он вышел из сарая и пошёл к деду на веранду.
Пётр Захарович сидел с чаем и смотрел в сад.
— Дед, — сказал Максим и сел напротив. — Кто такой Витя?
Дед поставил кружку.
— Сын мой, — сказал он. — Твой дядька. Старший.
Максим знал, что у мамы был брат. Знал, что тот погиб задолго до его рождения. Знал ровно эти два факта и больше ничего: в семье об этом не говорили, а спрашивать он не решался.
— Мы эту лодку с ним вдвоём делали, — сказал Пётр Захарович. — Он в девятом классе был. Всю зиму в сарае возились, доски гнули на пару. Он тогда рыбалкой бредил, у него всё в тетрадке было расписано: где какая яма, где какая рыба.
Он помолчал.
— Спустить решили двенадцатого июня. Как раз каникулы начались, погода стояла.
— И?
— И девятого он утонул, — сказал дед просто. — Не здесь. На карьере, за посёлком. Пошёл с ребятами купаться, судорога.
Максим сидел, не зная, куда деть руки.
— Ему было пятнадцать, — сказал Пётр Захарович. — А лодку мы с ним доделали. Она уже готовая стояла, крашеная, только на воду не спущенная.
Он повернул кружку.
— Я потом её первый год не трогал. Стояла в сарае под брезентом. Мать твоя маленькая была, ей десять, она в сарай не заходила, боялась.
— А потом?
— А потом я пришёл летом в сарай и вижу — краска шелушится. И такая меня злость взяла. — Он посмотрел на внука. — Понимаешь, у меня от него что осталось? Фотографии, тетрадка эта с ямами да лодка. Фотографии я трогать не могу, тетрадку тем более. А лодка — вот она, руками можно.
— И вы стали её красить.
— Каждый июнь, — сказал дед. — Я её к двенадцатому всегда готовлю. Как договаривались.
Максим долго молчал.
— Дед, — сказал он наконец. — А почему вы её не спустите?
Пётр Захарович усмехнулся.
— Один я её не подниму, Макс. Она сто двадцать килограммов. И на воду вдвоём надо: один в носу, один в корме.
— А позвать?
— А кого мне звать? — спросил он. — Зятя? Он в лодке этой ничего не увидит, кроме досок. Мужиков с улицы? Так им объяснять придётся.
Он допил чай.
— Да и не в том дело. Я тридцать лет думал: спущу — и всё, конец. Пока она в сарае стоит и я её крашу, у нас с ним ещё как бы дело общее не закончено.
Максим встал.
— Дед. Двенадцатое июня в следующем году — среда. Я отпрошусь.
Пётр Захарович посмотрел на него снизу вверх.
— Ты серьёзно, что ли?
— Я в носу, вы в корме, — сказал Максим. — Или наоборот, как скажете.
Дед долго молчал. Потом кивнул, коротко, один раз, и отвернулся к саду.
Лодку они спустили на воду двенадцатого июня, в тихую погоду, в семь утра.
Она не текла. Ни одной щели.
Пётр Захарович сидел на корме, держал руку на борту и смотрел на воду, а Максим грёб медленно, чтобы дольше.
Возвращаясь, дед сказал:
— В сарай не поставим. Пусть у мостков стоит. Ты ж теперь приезжать будешь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
