Мы с Костей снимали у Нины Павловны комнату четыре года. Не квартиру, а именно комнату: двушка на первом этаже, в одной жили мы, во второй она.
Нам было по двадцать четыре. Костя учился на вечернем и таскал коробки на складе, я сидела на телефоне в колл-центре и по ночам добивала переводы за копейки. Съехались мы не от большой смелости, а потому что вдвоём выходило дешевле.
Считали до рубля. У нас была тетрадка в клетку, а в ней колонки: комната, проездные, телефон, еда. На еду оставалось так мало, что мы научились варить суп из той картошки, которая уже пошла ростками. Срезаешь глазок и нормально.
Нина Павловна пустила нас без залога. Оглядела в прихожей, задержалась взглядом на Костиной куртке с оторванным карманом и сказала:
— Ну проходите, чего в дверях топчетесь. Тапки в углу возьмите.
Про плату она заговорила один раз, в первый день. И за четыре года не подняла ни на рубль.
А в первое же воскресенье мы нашли на пороге пакет.
Обычный, из магазина, завязанный узлом. Внутри десяток яиц, буханка серого, банка огурцов, три помидора и кабачок размером с ботинок. Я вынесла его на кухню, где Нина Павловна пила чай, стоя, как она всегда пила.
— Нин Пална, это чьё? — спросила я.
— Это с дачи, — ответила она, не поворачиваясь от окна. — Сын привозит, а мне девать некуда. Берите, а то пропадёт.
Так началось то, что потом шло четыре года подряд.
Каждое воскресенье, всегда до девяти утра, всегда молча. Летом помидоры и зелень пучками, перетянутыми ниткой. Осенью яблоки, от которых в комнате стоял такой запах, что мы открывали форточку. Зимой банки: огурцы, аджика, компот из чего-то тёмного. Один раз в феврале в пакете оказались свежие помидоры, красные, с запахом парника.
Костя тогда покрутил помидор в руке.
— Лен, — сказал он тихо. — Февраль на дворе.
— С погреба, наверное, — сказала я.
Мы оба знали, что помидоры в погребе не лежат до февраля. И оба промолчали. Знаете, есть вещи, которые не проверяют, потому что боятся сломать.
Один раз я всё-таки попробовала заплатить. Догнала её в коридоре, сунула деньги, сказала, что так неудобно. Она посмотрела на купюру, как на муху, севшую в варенье.
— Убери, — сказала она. — Я тебе что, торгую? Это с земли. За землю денег не берут.
Через четыре года мы съехали. Взяли ипотеку на однушку у кольцевой, влезли в неё по уши, но это была своя однушка. Родилась Варя. Мы приезжали к Нине Павловне на праздники, привозили торт, она ругалась, что дорого, и прятала коробку в холодильник целиком, не разрезая.
Прошло ещё пять лет. А потом она упала в ванной и сломала шейку бедра.
В больнице она лежала маленькая и злая, требовала выписки и говорила, что дома стены лечат. Костя сидел на краю кровати и всё пытался придумать, чем помочь.
— Нин Пална, — сказал он наконец. — Вы адрес дачи скажите. Мы съездим, воду сольём, окна закроем. Осень же, разморозит всё.
Она отвернулась к стене.
— Не надо туда ездить.
— Так пропадёт же хозяйство.
— Сказала, не надо.
Мы решили, что она стесняется. Что там всё запущено, крыша течёт, а ей неловко показывать. И на следующий день Костя аккуратно вытянул из неё название деревни. Ольховка. Улицу она не назвала, сказала только: «за прудом, там найдёте, меня все знают».
В субботу мы поехали.
Ольховка оказалась старым садоводством в сорока минутах от города: шлагбаум, сторожка, ряды домиков за сетками. Мы зашли в правление. За столом сидела женщина в двух кофтах, перед ней лежала толстая тетрадь со списками.
— Гущина Нина Павловна, — сказала я. — Подскажите, какой участок?
Женщина повела пальцем по строчкам. Потом вернулась к началу и повела снова, уже медленнее.
— Нет такой, — сказала она.
— Может, на сына оформлено? — Костя назвал фамилию.
— И такого нет, — женщина подняла глаза. — Я тут двадцать восемь лет председателем. Гущиных у нас не было ни разу.
Мы стояли на крыльце правления и молчали. Мимо провезли тачку с песком. Я почему-то очень чётко помню этот скрип колеса.
Ответ мы нашли в тот же вечер, и не в Ольховке, а в её собственном подъезде.
Соседка с третьего этажа, Тамара Ивановна, курила у окна на площадке. Я спросила про дачу. Она затянулась, посмотрела на меня и засмеялась дребезжащим смехом.
— Какая дача, деточка? У Нины отродясь никакой дачи не было. У неё и сын-то в Новосибирске, он тут был последний раз позапрошлым летом.
— А овощи?
— А овощи она с рынка носила, — сказала Тамара Ивановна. — С Сенного. Каждую субботу, с сумкой на колёсиках. Я её сорок лет знаю. Она всем жильцам своим так делала. И вам, и до вас парню с политеха, и до него девочкам-медсёстрам. Тридцать лет, поди, уже.
Я села на подоконник, потому что ноги не держали.
В понедельник я пришла в больницу одна. Принесла ей морс и села рядом.
— Нина Павловна, — сказала я. — Мы были в Ольховке.
Она долго смотрела в потолок. Потом поправила одеяло на груди, будто ей стало холодно.
— Ну и что вы там забыли, — сказала она наконец.
— Зачем? Зачем вы так говорили?
— А как надо было сказать? — она повернула ко мне лицо, и я впервые увидела, что она сердится по-настоящему. — Прийти и сказать: ребята, вы голодные, вот вам продукты? Вы бы не взяли. Гордые оба, страшное дело. А «с дачи, всё равно пропадёт» — это уже не подарок. От этого не отказываются, это просто чтоб не выбрасывать.
Я потом считала. Пенсия у неё была четырнадцать тысяч. Пакет по деньгам тянул рублей на шестьсот. Четыре раза в месяц. Тридцать лет подряд, разным людям, чужим детям, которые въезжали, съезжали и забывали.
Она прожила у нас потом ещё два года. В комнате с Варей, спали они вдвоём, Варя её звала бабой Ниной и таскала ей конфеты из детского сада.
Хоронили в марте. Из Новосибирска прилетел сын, и на поминках подошёл мужчина лет пятидесяти, представился Володей и сказал, что снимал у неё комнату в девяносто третьем, когда учился. И что каждое воскресенье у него на пороге стоял пакет.
Сейчас под нами живёт молодая пара. Она беременная, он развозит еду на велосипеде. По воскресеньям я вешаю им на ручку двери пакет и не звоню в дверь.
Дачи у меня, если что, тоже нет.
