На девятинах отец встал с рюмкой и сказал то, после чего за столом перестали жевать.
— Ну что, помянем маму. Хорошая была женщина. Только под конец, видно, голова уже подводила. Иначе я не знаю, как объяснить, что сына в её бумагах не оказалось.
Он смотрел не на портрет. Он смотрел на Кирилла.
Тринадцать человек за столом. Тётя Галя с полной ложкой кутьи в руке, соседка Вера Павловна, двоюродные с их подросшими детьми, и Кирилл — двадцати восьми лет, в чужом чёрном пиджаке, взятом у друга, потому что своего у него сроду не было.
— Валер, — тихо сказала тётя Галя. — Не сегодня.
— А когда? — отец поставил рюмку так, что звякнули тарелки. — Через год? Мне шестьдесят два. Я сын. А он кто? Внук. Внуков у неё, если посчитать, четверо.
Внуков действительно было четверо. Ездил к ней один.
Бабушку звали Нина Андреевна. Последние шесть лет она жила в двушке на Полевой, на четвёртом этаже без лифта, и каждый подъём давался ей всё тяжелее. Кирилл приезжал по субботам. Не потому, что кто-то распределил обязанности, а потому что однажды приехал, увидел пустой холодильник и полку с просроченными таблетками — и стал приезжать.
Он знал наизусть её список: «Аторис», «Конкор», глазные капли, которых вечно не было в ближайшей аптеке, и приходилось ехать на другой конец города. Знал, что мусоропровод она обходит стороной, потому что боится не удержаться на ступеньке, и мусор надо выносить самому. Знал, в какой момент разговора она начнёт отнекиваться: «Кирюш, ну зачем ты деньги тратишь, у тебя своя жизнь».
Свою жизнь он в те годы, честно говоря, и не начинал. Работал сменами на складе, снимал комнату, встречался с девушкой, которая в итоге не выдержала бабушкиных суббот.
А ещё была дача. Щитовой домик под Ивантеевкой, где Нина Андреевна прожила сорок лет и куда рвалась каждую весну. Зимой домик надо было протапливать, иначе к марту его бы повело. Три зимы подряд Кирилл ездил туда в декабре, январе и феврале — топил печь, спускал воду, сгребал снег с крыши. Один раз остался на новогодние праздники, потому что бабушка сказала: «Там же холодно стоять, жалко его».
Домик она называла «его».
Отец за эти шесть лет был в квартире на Полевой дважды. Один раз — на день рождения, второй — когда понадобилось подписать какую-то справку.
Завещание Нина Андреевна составила за два года до смерти, у нотариуса на Садовой. Квартира — внуку Кириллу. Деньги со вклада, гараж и всё остальное — сыну Валерию. Она никого не вычеркнула. Она просто разделила так, как считала правильным.
Кирилл узнал об этом в кабинете нотариуса, через сорок дней после похорон, и первое, что почувствовал, было не радостью. Стыдом. Как будто его поймали на чём-то.
Отец пришёл к нему через неделю. Сам, без звонка, с пакетом мандаринов, будто в гости.
Сел на кухне, разложил на клеёнке бумаги — распечатки объявлений с сайта недвижимости, выделенные жёлтым маркером.
— Смотри, — сказал он деловито. — Однушки в этом районе идут по четыре двести. Твоя двушка уйдёт за семь, если не тянуть. Я уже с человеком поговорил, он смотрел похожую в соседнем подъезде.
— Пап, я не собираюсь её продавать.
— А кто тебя спрашивает, собираешься ты или нет? — отец даже не поднял головы от бумаг. — Ты сам сказал: поделимся по-человечески. При Гале сказал, при Вере Павловне. Люди слышали.
Кирилл действительно это сказал. На тех самых девятинах, когда отец уже надел куртку в прихожей и вдруг стал маленьким, старым, обиженным ребёнком, а тётя Галя плакала над раковиной. Кирилл тогда произнёс: «Пап, ну ты чего. Разберёмся. Поделимся по-человечески».
Он имел в виду — помогу. Дам денег, если нужно. Сделаю так, чтобы не было этой стены.
Отец услышал другое.
— По-человечески — это пополам, — сказал он и наконец посмотрел на сына. — Три с половиной мне, три с половиной тебе. Я не жадничаю, заметь. Я мог бы и на суд подать, мне юрист объяснял про обязательную долю.
— Ты пенсионер два месяца.
— Вот именно.
Тут надо объяснить одну вещь, о которой Кирилл в тот момент почти не думал.
Когда оформляли наследство, отец сам предложил: «Давай я побегаю». У Кирилла были смены, у отца — свободное время и характер, который любые кабинеты продавливал с одного захода. Кирилл выписал доверенность. Широкую, какую предложили в конторе, — чтобы не бегать второй раз, если что-то понадобится.
Он подписал её не глядя. Между сменами, в четверг, за десять минут.
Через месяц после разговора на кухне отец позвонил сам. Голос был ровный, почти скучающий.
— Кирилл, в субботу подъедешь на Полевую? Люди придут смотреть.
— Какие люди?
— Покупатели. Я задаток взял.
В трубке шумел телевизор. Кирилл стоял в подсобке склада, между стеллажом с упаковочной плёнкой и открытой дверью в цех, и не мог сообразить, что переспросить первым.
— Пап. Ты… что взял?
— Задаток. Двести тысяч. Всё чисто, расписка есть.
— Ты не имеешь права.
И вот тут отец сказал фразу, которую Кирилл потом крутил в голове недели две.
— Ты подписал. Я уже распорядился.
Он не кричал. Он даже голос не повысил. Так говорят, когда вопрос давно решён, а собеседник просто ещё не в курсе.
Кирилл приехал к нотариусу в понедельник. Не к юристу, не к знакомому, а туда же, на Садовую, к Ольге Тимофеевне, которая оформляла завещание.
Он думал, что будет говорить про доверенность. Начал — и не договорил, потому что она подняла руку.
— Подождите. Вы Кирилл?
— Да.
Она встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась с конвертом. Обычный белый конверт, заклеенный, без марок, с одной строчкой знакомым косоватым почерком: «Кириллу. Когда начнётся».
— Нина Андреевна оставила это у меня вместе с завещанием, — сказала нотариус. — Просила отдать вам лично. Она была уверена, что вы придёте.
Не «если придёте». Она была уверена.
Бабушка знала своего сына сорок лет. Она знала про его умение брать чужое так, чтобы получалось, будто он берёт своё. И написала это заранее — тем самым почерком, которым выписывала на полях календаря даты уколов.
Что было в конверте, Кирилл никому потом не показывал. Он только сделал две вещи.
В тот же день, в той же конторе, отозвал доверенность — процедура заняла двадцать минут, сведения ушли в реестр в ту же ночь. И написал отцу одно сообщение: «Задаток верни. Квартиру не продаю».
Скандал случился в воскресенье, на сороковой день, при всей родне.
Отец не орал. Он говорил долго, обстоятельно, тем же ровным голосом — про то, что вырастил, что мать в старости сына не узнала, что нынешняя молодёжь за квадратные метры готова на всё, а он-то, дурак, ещё думал, что в семье остались люди.
— Жадный ты, Кирилл, — сказал он под конец. — Вот и весь разговор.
Тётя Галя молчала. Вера Павловна смотрела в скатерть. Двоюродная сестра зачем-то поправляла салфетки.
А Кирилл поймал себя на том, что не чувствует ничего, кроме усталости. Он не спорил. Он просто дождался, пока отец закончит, оделся и вышел.
Тётя Галя догнала его на лестничной площадке, в тапках, без пальто.
— Кирюш, стой.
Она держалась за перила и дышала так, будто пробежала три этажа, а не полтора.
— Ты его не суди сильно, — сказала она. — Он всю жизнь считал, что мать любит его недостаточно. Всю жизнь, понимаешь? Она и правда любила его странно. Только это не твоя вина, что она тебя выбрала.
Кирилл кивнул и пошёл вниз. На улице шёл мокрый снег, и он зачем-то простоял под ним минут десять, прежде чем сесть в машину.
Квартира на Полевой осталась у него.
Он там даже не живёт — сдаёт, а деньги откладывает, потому что до сих пор не решил, что с ними правильно сделать. Приезжает раз в месяц, проверить.
В серванте так и стоит стакан с её очками. А на дверце холодильника, под магнитом с ракушками, висит список: «Аторис — утро. Конкор — вечер. Капли — три раза». Синяя паста, косоватый почерк, тот же самый, что на конверте.
Он его не снимает.
