Москва, лето 1980 года. Город в олимпийских флагах, на стадионах идут Игры, по телевизору сплошь медали и рекорды. А 25 июля из жизни уходит Владимир Высоцкий. Сорок два года. Самый расцвет по человеческим меркам.
Наверху решили проводить его тихо. Игры важнее, лишнего шума в столице не хотели, о плохом газеты в те дни старались не писать вовсе.
О смерти сообщили скупо. Короткая строчка в «Вечерней Москве», заметка в «Советской культуре». Ни телевидения, ни траурных передач, ни прощания на всю страну.
Ещё был листок у касс Театра на Таганке. Обычная бумага, несколько строк: актёр умер, спектакль отменяется.
И вот тут случилось первое, чего в кабинетах не предвидели.
Билеты не понёс сдавать никто.
Ни один человек. Люди оставляли их себе, как оставляют на память последнее письмо. Билет на спектакль, которого уже не будет.
На Таганке он играл Гамлета. Выходил в чёрном свитере, с гитарой в руках, и зал переставал дышать. На этот спектакль годами было не попасть, лишний билетик спрашивали ещё у метро.
А по стране его знали даже те, кто в театр не ходил ни разу.
Хриплый голос, семь струн, сотни песен. Их переписывали с магнитофона на магнитофон, катушки затирали до шипения, и всё равно ставили снова. Про войну, про горы, про коней, про друга. Казалось, он спел про каждого.
За год до смерти вышло «Место встречи изменить нельзя». Его Глеб Жеглов ушёл в народ мгновенно: походка, прищур, «вор должен сидеть в тюрьме». Был ещё Дон Гуан в «Маленьких трагедиях», роль тонкая, совсем не жегловская.
Рядом с ним по жизни прошли три женщины. Первая жена Изольда, вторая Людмила, подарившая ему двоих сыновей, и последняя, французская актриса Марина Влади, с которой его связали самые известные годы.
А потом наступило 28 июля. День похорон.
С раннего утра к Таганской площади потянулись люди. Сначала сотни. К полудню тысячи. Очередь росла, загибалась вдоль улиц, уходила дальше и дальше от театра.
Очевидцы потом рассказывали, что хвост её растянулся чуть ли не на девять километров и терялся где-то у стен Кремля.
Сто тысяч человек. В городе, закрытом для лишних, в разгар Олимпиады, без единой строчки по телевизору. Люди узнавали о прощании друг от друга и всё равно шли.
В тот день в Москве смели все цветы. К обеду в киосках не осталось ни одной гвоздики, продавцы разводили руками.
Хоронили его на Ваганьковском. Из окон Театра на Таганке смотрел его портрет, а внизу стояла толпа, какой площадь не видела ни до, ни после.
Власти хотели, чтобы всё прошло незаметно.
Получилось наоборот. Тихие похороны стали тем днём, о котором в Москве потом молчали годами, потому что говорить вслух было боязно, а забыть невозможно.
Прошло сорок шесть лет. А песни его всё так же ставят, и всё так же знают наизусть.
