Левая рука у Нины Петровны не слушалась третий месяц. Каждое утро в семь я садилась на край её кровати, брала эту непослушную руку в свои ладони и разминала палец за пальцем, как показал невролог. Потом «ба-бо-бу», по слогам, чтобы вернулся голос. Потом завтрак с ложки, маленькими порциями, с той стороны, где рот ещё слушался.
Свекровь терпела мои руки, но благодарности я не ждала. Нина Петровна и до инсульта была не из тех, кто говорит «спасибо». Отвернётся к стене, буркнет «хватит, намяла уже», и молчит. А я всё равно приходила каждое утро. Потому что больше было некому.
Инсульт случился в марте, разом. Андрей, мой муж, в тот вечер стоял посреди больничного коридора белый как стена и не мог даже толком объяснить врачам, какие лекарства мать пьёт от давления. Взрослый мужик, а руки трясутся. Я тогда взяла всё на себя: анализы, сиделок, выписку. Как-то само вышло, что взяла и уже не отпустила.
Дочь Нины Петровны, Вера, жила в соседней Твери. Приезжала по субботам, привозила дорогие соки, пастилу, коробку зефира в шоколаде. Посидит часок у кровати, повздыхает «мамочка, ты держись», сфотографирует букет для своих подписчиков и уезжает к вечернему поезду. А памперсы, пелёнки, влажные салфетки, судно среди ночи оставались на мне. Про это в субботних разговорах как-то не вспоминали.
Я взяла на работе отпуск за свой счёт. Думала, на пару недель. Отпуск растянулся на три месяца. Начальница звонила, намекала, что место не резиновое. Я обещала «вот-вот выйду» и не выходила. Утром зарядка для руки, днём логопед по скайпу, вечером бульон, ночью вскочить на каждый шорох за стенкой.
К июню Нина Петровна села. Сама, с моей помощью, но села: спустила ноги, подержалась за спинку кровати и села. Врач сказал, динамика хорошая, редко так бывает в её возрасте. Я ревела в ванной от счастья, тихо, чтобы никто не слышал.
А в июле ей исполнилось шестьдесят восемь. Первый день рождения после болезни. Родня решила съехаться: как же, бабушка на поправку пошла, надо навестить. Я три дня драила квартиру, пекла её любимый «наполеон», гладила нарядную кофту, причёсывала свекровь, подкрашивала ей губы бледной помадой, чтоб не серая лежала, а именинница.
Собрались все. Сестра Нины Петровны, тётя Валя. Вера с мужем. Какие-то двоюродные, которых я и по именам-то не знала. Комната наполнилась голосами, звоном чашек, запахом коржей и духов.
— Кто ж за тобой так ходит, Нина? — всплеснула руками тётя Валя, оглядывая чистую постель и живую, причёсанную сестру. — Прямо как за родной матерью. Дочка, что ли, Верочка расстаралась?
И тут Нина Петровна, моя свекровь, которую я три месяца поднимала с того света по ложке в день, посмотрела на меня. И сказала при всех, ровным голосом:
— Да нет. Это невестка. Чужой, в общем-то, человек. Сын привёл.
Чужой человек.
В комнате как будто чуть тише стало. Кто-то кашлянул. Вера отвела глаза в телефон. А я стояла в дверях с чайником в руках и не могла сделать ни шага. Три месяца. Ложка за ложкой. Палец за пальцем. «Ба-бо-бу» по утрам. Ночи на стуле у её кровати. И вот, значит, как. Чужая.
Я поставила чайник на стол, тихо, чтоб не звякнуло. Улыбнулась гостям, сказала, что надо сходить за молоком, и вышла. В прихожей меня догнал Андрей.
— Лен, ну ты чего. Ты же знаешь маму, у неё язык такой, — забормотал он, хватая меня за рукав.
— Знаю, — ответила я. — Всё я знаю, Андрюш. Только я больше не могу.
В тот вечер, когда гости разъехались и в квартире стало пусто и звонко, я достала с антресоли свою старую спортивную сумку. Сложила туда пару кофт, зарядку от телефона, зубную щётку. Решила: поеду к маме, поживу, отдышусь. Пусть Вера со своим зефиром хоть неделю по ночам повскакивает. Пусть Андрей сам ложкой поводит.
Я уже застегнула сумку, когда за стенкой, в комнате свекрови, что-то зашуршало. Потом тихий стук, будто что-то упало на пол. Я замерла в тёмной прихожей. Через минуту услышала знакомое неловкое тыканье одним пальцем в кнопки старого телефона. Нина Петровна кому-то звонила. В полночь.
Я стояла в темноте, с сумкой в руке, и не уходила. Сама не знаю почему.
После инсульта свекровь стала хуже слышать и говорила громко, на всю комнату, будто весь мир вокруг тоже оглох. Поэтому я услышала каждое слово.
— Тома, ты?.. Не спишь? Это я, Нина, — голос дрожал. — Тома, я сегодня страшное сделала. При всех. Валька спрашивает, кто за мной ходит, а я возьми и ляпни: чужая, невестка, сын привёл.
На том конце что-то ответили. Нина Петровна всхлипнула. Я за все годы ни разу не слышала, чтобы она плакала.
— Да потому и ляпнула, что Верка рядом сидела! — почти простонала свекровь. — Родная дочь. Три месяца носа толком не кажет, зефир привезёт и назад к своему телефону. А эта, Лена, меня из-под себя выгребает и не морщится. По ночам, когда мне страшно, за руку держит и сказки, как маленькой, рассказывает. Ну и как я при Верке скажу, что чужая баба мне роднее вышла, чем родная кровь? Стыдно! Вот и ударила по той, что не заслужила. Дура старая, язык как бритва.
Она замолчала. Потом совсем тихо, я едва разобрала:
— Тома, а как мне ей завтра в глаза-то смотреть? Как «прости» сказать? Я ж за всю жизнь этому слову не научилась.
Я стояла в прихожей, и сумка сама собой опустилась на пол.
Я вошла к ней. Нина Петровна сидела в темноте, телефон прижат к уху здоровой рукой, по щекам две мокрые дорожки. Увидела меня и осеклась на полуслове. Мы смотрели друг на друга, наверное, целую вечность.
— Я перезвоню, Тома, — сказала она и опустила трубку. И замолчала, будто ждала приговора.
Я подошла, села на край кровати. Взяла её непослушную левую руку в свои, как каждое утро. И сказала:
— Никуда я не ухожу, Нина Петровна. Слышите? Никуда.
Она стиснула мои пальцы своей слабой рукой. Крепко, как могла. И заплакала уже в голос, не таясь. А я гладила её по седой голове, сама ревела, и мы обе молчали, потому что все нужные слова уже были сказаны. Только не мне, а в тёмную телефонную трубку за стенкой.
Про «чужую» мы больше никогда не вспоминали.
А осенью, когда Нина Петровна уже ходила по квартире, держась за стену, к нам заглянула новая участковая врач. Спросила, кто за бабушкой ухаживает. И свекровь, кивнув на меня, сказала просто, будто иначе и быть не могло:
— А это Лена. Дочка моя.
Я вышла на кухню, чтоб она не видела моего лица. Постояла у окна. И впервые за долгое время мне было тепло в этом доме.
