29 января 1994 года. Суббота. В «Ленкоме» вечером «Поминальная молитва» — Леонов играет Тевье-молочника, роль, о которой он говорил, что она про него самого.
Он собирался на спектакль. Одевался, чтобы ехать в театр, как делал это сорок лет подряд.
До театра Евгений Павлович не дошёл. Оторвался тромб. Дома, за несколько минут до выхода. Ему было шестьдесят семь.
А зрители в это время уже стояли у театра на улице Чехова. Полный зал: на Леонова билеты разбирали всегда, за неделю, за месяц.
Им объявили, что спектакля не будет. И сказали почему.
Дальше произошло то, что до сих пор вспоминают все, кто там был в тот вечер.
Никто не пошёл в кассу. Ни один человек не сдал билет.
Кто-то сходил в ближайший храм и принёс свечи. Их передавали дальше по толпе, из рук в руки, и вся эта очередь так и осталась стоять на морозе — ровно столько, сколько должен был идти спектакль. Три часа. Молча.
Никто ничего не организовывал. Не было ни объявления, ни распорядителя. Просто никто не ушёл.
Так с ним попрощались люди, которые знали его только с экрана.
А знали его все. Он был самым родным лицом советского кино, и это не фигура речи: его любили не как звезду, а как соседа, как своего человека, которого хорошо бы позвать на кухню и налить чаю.
Доцент из «Джентльменов удачи» — «Пасть порву, моргала выколю», сказанное так, что смешно, а не страшно. И тут же, в том же фильме, заведующий детсадом Трошкин: одно лицо, два человека. Буфетчик Шулейкин из «Полосатого рейса», которого заставили изображать укротителя, и он брился в каюте, полной тигров. Штукатур Коля из «Афони» — тот самый, что прибился к чужому человеку и не бросил его. Сарафанов из «Старшего сына». Сосед Василий Игнатьич из «Осеннего марафона» с его «хорошо сидим». Чатланин Уэф из «Кин-дза-дза!».
И голос. Тот самый Винни-Пух, которым выросло полстраны, и который до сих пор звучит в голове у каждого, кто хоть раз слышал: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро».
За всей этой добротой не было лёгкой жизни. Была работа, был театр — «Ленком» Марка Захарова, куда он пришёл и остался. Была жена Ванда, с которой он прожил десятилетия и которая работала в литературной части того же театра. Был сын Андрей, тоже актёр: он в итоге вышел на ту же сцену, что и отец.
А ещё был Гамбург.
Летом 1988 года «Ленком» уехал на гастроли в Германию. Леонов поехал с театром, с ним были Ванда и Андрей.
Ему стало плохо. Его повезли в больницу, но довезти не успели: сердце остановилось по дороге. Клиническая смерть.
Его завели заново уже в клинике, подключили к аппаратуре. Врачи решились на операцию — и во время неё сердце снова дало сбой, случился обширный инфаркт. Потом была кома. Несколько недель, по разным данным — от двух до четырёх.
Ванда и Андрей всё это время были в Гамбурге, рядом.
Он очнулся.
Ему было шестьдесят один, у него за спиной остановившееся сердце, инфаркт и кома. Любой другой человек в его положении сказал бы, что своё отыграл.
Он вернулся на сцену через четыре месяца.
Рассказывают, что в первый вечер зал встал ещё до того, как он успел открыть рот. Люди просто стояли и хлопали в темноту, а он не знал, что с этим делать.
И он играл дальше. Ещё шесть лет — с сердцем, которое однажды уже остановилось. Играл Тевье в «Поминальной молитве», выходил на сцену уставший, тяжело дышал за кулисами, а на сцене был лёгким.
Коллеги говорили, что он не жаловался вообще. Что он приходил в театр раньше всех и сидел в гримёрке молча, готовился.
29 января 1994 года он снова собирался в театр. На тот же спектакль.
Он ушёл дома, в нескольких минутах от выхода, — так, как, наверное, и хотел бы: не в палате, а в тот момент, когда до сцены оставалось совсем немного.
Похоронили его на Новодевичьем. На памятнике — сцена из «Поминальной молитвы».
А билеты на тот вечер люди оставили себе. У кого-то они, наверное, лежат до сих пор.
Как думаете, что должен сделать актёр, чтобы после его смерти незнакомые люди три часа стояли на морозе со свечами?
