В 70 лет я осознала: тишина в пустой квартире — не так страшна, как равнодушие в полном доме.

— Вы опять не тот хлеб купили, — голос Кати, невестки, пронзил уши, пока я разбирала пакеты на кухне. — Я же просила бездрожжевой. Уже пятый раз прошу.

С этими словами она взяла батон, будто это была ядовитая змея, и с пренебрежением повертела в руках.

— Катюш, прости. Забыла. День суматошный.

— У вас вечно всё суматошно, Анна Петровна. А это потом есть нам. У Артёмки может быть аллергия.

Она швырнула батон на стол, демонстрируя, что делает мне одолжение, не отправив его прямо в мусорное ведро.

Я сглотнула подступивший ком. Моему внуку Артёму шесть, и у него никогда не было аллергии на обычный хлеб.

В дверях появился сын.

— Мам, ты синий джемпер не видела?

— Видела, Олежек. Он в стирке, я вчера…

— Зачем?! — перебил он. — Я его сегодня надеть хотел! Ну мам!

Он ушёл, оставив за собой раздражённое «ну мам», которое больнее било, чем пощёчина. Я же просто хотела помочь. Постирала. Позаботилась. И опять — виновата.

Я пошла в свою комнату. По пути слышала, как Катя весело рассказывает подруге по телефону: «Свекровь опять чудит». Смех из трубки колол хуже её слов.

Моя комната была единственным убежищем в этом большом, когда-то уютном доме. Теперь он гудел, как ульи — шумно, тесно. И до боли одиноко.

Я села на край кровати. Всю жизнь боялась остаться одна — думала, что страшно сидеть в пустых комнатах. Какая же я была наивная.

Только к пятидесяти пяти поняла: самое страшное — жить в доме, полном людей, которым ты не нужна.

Ты для них — бесплатная функция: подай, принеси, постирай. Но строго по инструкции. Чуть оступилась — и уже мешаешь.

Вечером я попыталась ещё раз. Сын, нахмурившись, сидел за ноутбуком.

— Олег, может, поговорим?

— Мам, я работаю, не видишь? — не отрываясь от экрана.

— Я просто хотела…

— Потом, а?

«Потом» никогда не наступало. У них с Катей была своя жизнь. А я — просто фон. Как старый диван. Есть, но мешает.

В дверь тихонько постучали. Это был Артёмка.

— Ба, почитай, — он протянул мне книжку.

Сердце екнуло. Вот он — мой маленький свет.

— Артём! — Катя появилась тут же. — Я кому сказала, бабушку не трогать? Иди, у тебя планшет по расписанию.

Она выхватила книжку и увела сына.

Я осталась сидеть. И в этот момент поняла: хватит. Больше не могу быть просто фоном.

Решение зре́ло во мне несколько дней. Я молча мыла посуду, сносила колкие замечания. И крепло оно тогда, когда в мусорке я нашла почти полную кастрюлю плова. «Слишком жирно. Мы на диете».

Я решила начать с малого — со своего пространства.

В субботу, пока дом спал, я достала коробки с антресолей. Вещи мужа: книги, инструменты, фотографии. Разложила всё в гостиной. Хотела сделать уголок памяти, повесить его портрет.

Первой пришла Катя. Застыла в дверях, как будто увидела тараканов.

— Это что такое?

— Доброе утро, Катя. Разбираю вещи.

— В своей комнате нельзя? У нас гости сегодня. А тут — завал.

— Это и моя гостиная, — сказала я тихо, но твёрдо. — И это вещи отца Олега.

Катя фыркнула и ушла на кухню, громыхая чайником. Через пару минут пришёл сын.

— Мам, что за цирк? Катя говорит, ты всё захламила.

— Я хочу повесить портрет отца. Вот сюда, — показала на стену.

— Сюда? Ты серьёзно? Мы сюда зеркало выбрали. Модное.

Зеркало. Модное. Важнее памяти.

— Олег, это мой дом.

— Опять ты со своим «мой дом». Мы тут живём! Мы ремонт делали!

Ремонт? Это вы про ту салатовую стену на кухне?

— Я хочу, чтобы дом остался домом. А не декорацией к модным причудам.

Вечером был разговор. Серьёзные лица, отрепетированные фразы.

— Мам, — начал Олег. — Дом этот слишком большой. Коммуналка, уборка…

— Мы заботимся о вас, — подхватила Катя. — Вам будет трудно одной, когда мы съедем.

— Куда вы собрались?

— Хотим продать дом, — сказал Олег. — Купим себе квартиру. И тебе — однушку.

— Продать… мой дом?

— Ну почему сразу твой? — скривилась Катя. — Мы же тут тоже живём. Или ты хочешь, чтобы мы всю жизнь обслуживали этот сарай?

Я поднялась. Ноги ватные, но стояла прямо.

— Нет.

— Что «нет»? Мам, это всем выгодно!

— Я сказала: нет. Этот дом не продаётся. Никогда.

Я посмотрела сыну в глаза. Там была только досада. И расчёт.

— Ты не поняла, — прошипел он. — Это не просьба. Риелтор уже есть.

— Отменяй риелтора, — ответила я спокойно. Всё во мне дрожало, но я знала — шаг назад, и меня растопчут.

— Ты будешь жить в своей однушке и радоваться! — взвизгнула Катя.

— Катя! — Олег одёрнул её. — Мам, ты как можешь? Я же ради семьи…

— Мой внук будет приезжать сюда. В дом бабушки. А не в безликую новостройку, купленную на костях деда.

— То есть, мы для тебя никто? — вспыхнула Катя. — Пожили — и вон?

— Ты это сказала. Не я.

После этого начался холодный террор. Молчание, хлопанье дверей, еда только на двоих. Они хотели меня выжить.

Но я не боялась. Я уже была одна — и привыкла.

В пятницу я сделала свой ход. Положила на стол два билета.

— Это что?

— Билеты. Вам. На следующую субботу. В ваш родной город.

— Вы нас выгоняете? — Катя схватила билеты.

— Я даю вам шанс начать отдельную жизнь. Без меня. Без этого дома. Я даже помогу с арендой.

— Ты не имеешь права! — закричал Олег. — Я тут прописан!

— Прописан. Но дом на мне. И я устала.

— Ты пожалеешь! Ты останешься одна!

— Я уже была одна. В доме, полном людей. Не хочу больше.

Они уехали через неделю. Артёмка плакал. Я пообещала, что он ещё приедет. Может быть.

Когда дверь захлопнулась, я прошла по пустому дому. Подошла к стене, где должно было быть модное зеркало. Взяла гвоздь, молоток, портрет мужа.

Пара ударов. Он висел. Молодой, улыбающийся.

Это не была победа. Это было — правильное.

Месяц я жила, как в медовый период. Кофе на веранде, книги, перестановка мебели. Дом дышал со мной. Я поняла: уединение — не одиночество.

В конце второго месяца — звонок. Олег.

— Мам? Мам, у нас беда.

Я села.

— Что случилось?

— Катя… в больнице. Серьёзно. Нужны деньги. Очень большие. Помоги.

Сумма была почти равна стоимости той самой «однушки».

— Я подумаю, — ответила я.

Целый день я ходила, будто в тумане. Вечером позвонила старой подруге.

— Катьку? Видела вчера. В ТЦ. Шубу выбирала. Говорит, в новую квартиру переезжают.

Я налила бокал вина. Села. Когда Олег позвонил снова, я ответила сразу.

— Ну что, мам? Ты надумала?

— Надумала, сынок.

— И что? Продаёшь?

— Нет.

— Как — нет? Хочешь, чтобы Катя страдала?

— Передай Кате, что шуба ей идёт. Особенно — к больничной койке.

И ещё: денег не будет. Никогда. И номер скоро сменится.

Я отключилась, не дожидаясь ответа.

Допила вино, глядя на сад. Это была не победа. Это было — исцеление.

Теперь я знала: страшнее всего — отдавать всё тем, кто готов забрать у тебя последнее. А важнее всего — вовремя это понять.

ReadMe -  у нас все самое интересное.