Её знала вся страна. Тонкая талия, лукавые глаза, голос, который срывался в смех и тут же в грусть, — Людмила Гурченко была не просто актрисой. Она была праздником, который приходил в каждый дом под Новый год.
А между тем за этим праздником пряталась женщина, прожившая одну из самых непростых судеб советского экрана. Пять официальных браков. Восемнадцать лет ещё одного, невенчанного. И боль, о которой она почти никогда не говорила вслух.
Всё началось с отца. Марк Гаврилович выступал на эстраде, играл, пел, и маленькую Люсю ставил рядом на табуретку — петь и плясать перед публикой. Он верил в неё истово и с малых лет твердил, что дочка будет артисткой, лучшей из лучших. Она поверила ему на всю жизнь. Детские годы выпали голодные и страшные, но именно там, на отцовских табуретках и в чужих дворах, родилась та самая Гурченко — которая умела заставить чужих людей забыть о беде и улыбнуться.
В двадцать лет она проснулась знаменитой. «Карнавальная ночь», Леночка Крылова, платье в талию, «Пять минут» — и вся страна была у её ног. Казалось, теперь только вверх.
Но кино — штука капризная. После оглушительного успеха пришли долгие годы простоя. Режиссёры не знали, что делать с актрисой, которую публика намертво запомнила поющей девочкой с осиной талией. Её почти не снимали. Она перебивалась концертами, ждала, не сдавалась. И дождалась.
Второе рождение случилось уже зрелой женщиной. «Двадцать дней без войны», где она сыграла так, что стало ясно: перед нами большая драматическая актриса. Потом «Пять вечеров», «Вокзал для двоих», «Любовь и голуби» — роли, в которых смех и слёзы жили в одном кадре, как жили они в ней самой. Народная артистка СССР. Королева, которую любили уже не за молодость, а за то, что она была настоящей.
А личная жизнь всё это время шла своей дорогой, ухабистой и открытой всем ветрам.
Первым был режиссёр Василий Ордынский — совсем ранний, студенческий брак, продержавшийся года два. Потом сценарист Борис Андроникашвили, от которого родилась единственная дочь, Маша. Был короткий союз с Александром Фадеевым-младшим. Был известный на всю страну роман и брак с певцом Иосифом Кобзоном — красивая пара, о которой судачила вся Москва и которая всё же не сложилась.
Восемнадцать лет, дольше всех, рядом с ней был пианист Константин Купервейс — её музыкант, её аккомпаниатор, её тыл. А последним, самым долгим и, как писали, самым спокойным её причалом стал продюсер Сергей Сенин, с которым она была вместе с начала девяностых и который оставался рядом до последнего дня.
Пять штампов в паспорте. Сплетни, заголовки, чужие пересуды. Её обвиняли в холодности, в расчётливости, в том, что она «меняет мужей». А она просто всю жизнь искала того самого, отцовского тепла — чтобы кто-то снова поверил в неё так, как когда-то верил Марк Гаврилович.
И была в её жизни одна беда, рядом с которой все разводы и романы кажутся мелочью. В 1998 году она потеряла своего шестнадцатилетнего внука Марка. Эту рану Людмила Марковна пронесла молча, почти никогда не говоря о ней публично, — и те, кто знал её близко, говорили, что до конца дней в её глазах жила эта незаживающая тень.
Она работала до последнего. Пела, снималась, выходила на сцену в невероятных нарядах, которые придумывала сама, и не позволяла себе быть старой ни на минуту. Расклеиваться она себе просто не разрешала: раз люди ждут — значит, надо выходить и работать.
В марте 2011-го она упала и сломала шейку бедра. Операция, больница. Казалось, она снова выкарабкается, как выкарабкивалась всю жизнь. Но тридцатого марта сердце не выдержало: тромбоэмболия. Ей было семьдесят пять.
Проститься с ней пришла вся Москва. Люди стояли часами, несли цветы той, которую любили как родную, — не как далёкую звезду, а как соседку, подругу, свою.
Она так и осталась в памяти двойной: смеющейся девочкой из «Карнавальной ночи» и мудрой, всё повидавшей женщиной из «Вокзала для двоих». Королевой, которая дарила стране праздник и почти никому не показывала, какой ценой он ей давался.
