На маленькой лондонской сцене в конце тридцатых годов появился епископ несуществующей страны.
Страна называлась Лимпополенд, и епископ обращался к публике с проповедью. Говорил он почти целиком на суахили, которого не знал: язык выдумывался тут же, на ходу.
В зале смеялись. Шутка была узнаваемая. Точно так же в школе перед мальчишками выступал заезжий проповедник и рассказывал им про Африку.
Епископу ещё не исполнилось девятнадцати. Звали его Питер Устинов.
Во втором номере той же программы он выходил уже дамой. Мадам Лизелотта Бетховен-Финк, несуществующая австро-немецкая исполнительница камерных песен, держалась на сцене так, что влиятельный критик Джеймс Эгейт написал про неё фразу, которую потом цитировали годами: она мрачно собирает остатки обаяния, которого никогда не было.
С этих двух номеров и начался Устинов, которого потом узнает полмира.
А теперь назад, к началу.
Родился он 16 апреля 1921 года в Лондоне.
Отец, Иона фон Устинов, был журналистом, а происхождения такого, что в одну строчку не помещается: русского, немецкого, польского, эфиопского и еврейского. Дед по отцовской линии, барон Платон фон Устинов, был русским дворянином.
Мать звали Надежда Леонтьевна Бенуа, дома просто Надя. Она писала картины и делала декорации для балета.
И вот с материнской стороны стоит задержаться, потому что фамилия там говорящая.
Её отец, Леонтий Николаевич Бенуа, был архитектором при императорском дворе в Петербурге. В его квартире на Васильевском острове много лет висела небольшая картина, которую в семье называли просто «Мадонной». Картину написал Леонардо да Винчи.
В 1914 году Эрмитаж купил её у жены архитектора за сто пятьдесят тысяч рублей, с рассрочкой платежа. Сегодня она висит там под именем «Мадонна Бенуа», и это одна из двух работ Леонардо во всей России.
Её дядя, Александр Бенуа, был одним из создателей объединения «Мир искусства», художником и сценографом дягилевских Русских сезонов. Это он придумал и оформил балет «Петрушка» вместе со Стравинским.
Фамилия Бенуа в Петербурге начала века была сама по себе рекомендацией. Архитекторы, живописцы, академики, театральные художники, десятки людей одного рода в одном городе. Квартира на Васильевском острове, где висел Леонардо, была домом, куда приходили в гости говорить об искусстве, а не пить чай.
Сама Надя училась живописи в петербургской Академии художеств. В июле 1920 года она вышла замуж за Иону Устинова, в декабре того же года супруги осели в Лондоне, а в апреле следующего у них родился сын.
В тридцатые она работала с труппой Мари Рамбер в лондонском Duchess Theatre, и её декорации к балету «Тёмные элегии» считаются лучшей её театральной работой.
Так что театр был у мальчика не мечтой, а домашним ремеслом. Мать приносила домой эскизы декораций, разговоры за столом шли про сцену, свет и костюмы, а кулисы для него были таким же обычным местом, как для чужого ребёнка отцовская контора.
То есть мальчик родился в Лондоне, а за спиной у него стояли Леонардо на стене петербургской квартиры, дягилевские балеты и баронский титул.
Сам он потом сформулировал своё происхождение лучше любого биографа и любил повторять эту шутку: зачат в Санкт-Петербурге, рождён в Лондоне, крещён в Германии. И добавлял, что чувствовать себя британцем ему очень трудно.
А ещё говорил про себя так, с явным удовольствием: «Я, пожалуй, считаю себя этнически грязным. И горжусь этим».
Дом был соответствующий. Взрослые из разных стран, несколько языков за столом, гости с акцентами на любой вкус.
И маленький мальчик, который всё это слушал.
Копировать чужие голоса он начал очень рано. Первыми под раздачу попали друзья родителей: их интонации, их манера тянуть гласные, их привычка перебивать на полуслове. В семье рассказывали, что читать он выучился чуть ли не в восемь месяцев, а передразнивать взрослых начал, едва научившись говорить.
Дети так делают все. Разница в том, что у большинства это проходит годам к десяти, а у него не прошло никогда.
И ещё одна разница, которую видно уже во взрослых его работах. Передразнивание только на слух не держится. Чтобы человека узнали, нужно поймать не тембр, а то, чего он сам про себя не знает: как он поправляет очки, как обрывает фразу на середине, за какое слово цепляется в споре. Это не про уши. Это про наблюдательность, причём довольно безжалостную.
Учиться его отдали в Вестминстерскую школу, одну из самых старых и уважаемых в Англии, ту самую, что стоит рядом с Вестминстерским аббатством. Школу он не полюбил.
Место было из тех, где будущее ученика расписано заранее. Оттуда шли в Оксфорд и Кембридж, в юристы, в банкиры, в приличную семейную фирму. Мальчику с баронским «фон» в документах и привычкой изображать учителей эта дорога подходила плохо.
Кстати, про «фон». В школьные годы он всерьёз подумывал переделать фамилию на что-нибудь простое и английское, вроде Питера Остина. Ему посоветовали иначе: «фон» отбросить, а Устинова оставить. Совет оказался лучшим из всех, что он получил в той школе.
Одну историю оттуда он рассказывал всю жизнь: «В школе нас попросили на общей контрольной назвать русского композитора. Правильным ответом был Чайковский, потому что его мы проходили. Я написал Николая Римского-Корсакова, и меня отчитали перед всей школой за то, что я выпендриваюсь».
Мальчик ответил верно. Русский композитор был назван. Он просто назвал не то имя, которого от него ждали, и получил за это публичный выговор.
Мелочь, конечно. Но из таких мелочей и складывается школьная репутация: ученик, с которым вечно что-то не так, хотя придраться формально не к чему.
Примерно тогда же в его школьном отзыве появилась фраза, которую потом процитируют в каждом некрологе: «Он проявляет большую оригинальность, которую следует пресекать любой ценой».
Стоит вчитаться. Это не похвала, не шутка и даже не упрёк. Это диагноз: оригинальность здесь названа недостатком, который надо исправлять.
Дальше у школы были и практические претензии. Математика и естественные науки не давались ему совершенно.
В шестнадцать лет он ушёл из Вестминстера. Без аттестата, без экзаменов, без единого повода считать его успешным учеником.
По школьным меркам это был провал. Мальчик из хорошей семьи, из старинной школы, выходит в жизнь ни с чем.
Положение выходило неловкое. Отец журналист, мать художница, за спиной у семьи Академия художеств и дягилевские декорации, а сын в шестнадцать лет уходит из школы без единого документа и без понятной специальности.
Только к шестнадцати у него уже имелось то, чего не было у отличников. Он зарабатывал текстами.
Первый в жизни гонорар он получил в четырнадцать: лондонская вечерняя газета напечатала его сатирическую заметку про одного из соучеников. Четырнадцатилетнему мальчику заплатили за то, что он смешно пишет про знакомых, и это был ровно тот самый талант, который в школьном отзыве предлагалось пресечь любой ценой.
Ещё он писал пьесы. Не по заказу и не для конкурса, а просто писал, потому что придуманные люди в голове всё равно разговаривали между собой и их надо было куда-то девать.
Куда идти дальше, было непонятно. Аттестата нет, наук нет, профессии нет.
Дорогу открыла мать. У театральной художницы Нади Бенуа были знакомые в театре, и одним из них оказался французский режиссёр Мишель Сен-Дени, руководивший Лондонской театральной студией. Она устроила сына туда.
Студия эта прожила недолго, всего с 1936 по 1939 год, и располагалась на Аппер-стрит в Ислингтоне. Но след оставила заметный: там впервые в Британии учили не только актёров и режиссёров, но и художников по декорациям и костюмам. Кроме Устинова оттуда вышел, например, Алек Гиннесс.
Сен-Дени разглядел юношу мгновенно и сформулировал так же трезво, как школьные учителя, только с другим знаком. Он сказал, что у мальчика опасная лёгкость, которую придётся уравновешивать дисциплиной.
Формулировка оказалась пророческой. Упрёк в том, что ему всё даётся слишком легко и потому он разбрасывается, будет тянуться за Устиновым до конца карьеры.
Гримёрку он в те годы делил с ровесником, которого звали Дирк Богард. Тот потом вспоминал новичка так: лохматый взбалмошный мальчишка, ослепительно честолюбивый, на голову выше всего, что Богард до тех пор видел.
Первое появление на сцене случилось 18 июля 1938 года, в крошечном театре Barn в деревне Шер, графство Суррей. Устинову было семнадцать лет и три месяца.
Играл он Вафлю в чеховском «Лешем». Начало, в общем, самое обыкновенное: русская классика в дачном театре, роль второго плана, публика человек на сто.
Совпадение вышло почти литературное. Мальчик, родившийся в Лондоне, впервые в жизни вышел на сцену в пьесе Чехова, в роли доброго нелепого приживала, над которым все посмеиваются. Русские корни догнали его в английской деревне на первом же спектакле.
Но в Лондон он привёз не роли. Он привёз собственный материал.
В лондонском Players’ Theatre он вышел уже со своими скетчами. Теми самыми: епископ Лимпополенда с проповедью на выдуманном суахили и мадам Лизелотта Бетховен-Финк с остатками несуществующего обаяния.
Формат тогдашнего ревю был устроен просто. Вечер собирался из коротких номеров, песенок и сценок, публика сидела близко, и номер либо срабатывал за первые полминуты, либо не срабатывал вообще. Проверка для дебютанта беспощадная, зато честная: чужая слава тут не помогает.
И вот тут стоит остановиться.
Школьника отчитали перед всей школой за то, что он умничает. Школьный отзыв требовал пресечь его оригинальность любой ценой. А через пару лет этот же школьник стоял на профессиональной лондонской сцене и делал ровно то, за что его ругали: изображал взрослых, копировал чужую манеру, выдумывал языки, страны и фамилии.
Только теперь за это платили, а в зале смеялись.
В 1940 году он играл в ревю «Swinging the Gate», и имя молодого актёра начали замечать по-настоящему.
Писать он не переставал ни на месяц. Первую свою пьесу он закончил, когда ему не исполнилось и двадцати. Пьеса «Дом сожалений» вышла на сцену лондонского Arts Theatre в 1942 году, автору был двадцать один год.
Для сравнения: его ровесники в двадцать один год заканчивали университет, а тот, кого школа выпустила без единого экзамена, в этом же возрасте увидел собственную пьесу на лондонской афише.
Языки, подслушанные в родительском доме, никуда не делись и стали рабочим инструментом. Свободно он говорил на английском, французском, немецком, итальянском, испанском и русском, немного знал турецкий и новогреческий, а про его акценты и диалекты рассказывали легенды.
В кино он снялся более чем в семидесяти картинах.
Первой по-настоящему громкой ролью стал император Нерон в «Камо грядеши» 1951 года. За неё Устинов получил «Золотой глобус» и первую номинацию на «Оскар».
Роль была ровно по его руке. Нерон у него вышел не грозным злодеем, а капризным, обидчивым и глубоко убеждённым в собственной гениальности человеком, который тиранит окружающих главным образом стихами. Играть такое можно только через наблюдение за живыми людьми, а этим он занимался с двух лет.
Через девять лет вышел «Спартак». Картину ставил молодой Стэнли Кубрик, продюсировал и играл главную роль Кирк Дуглас, а рядом в кадре были Лоуренс Оливье и Чарльз Лоутон, то есть первые имена англоязычной сцены того времени.
Устинов сыграл Лентула Батиата, хозяина гладиаторской школы: человека скользкого, торгового и очень смешного там, где смешным быть совсем не полагалось. Пока вокруг гремела античная трагедия, он вёл свою линию вполголоса, как будто зашёл в чужой фильм по делам.
Эта роль принесла ему «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана. Всего картина взяла четыре статуэтки, и актёрская из них была одна, его.
В 1964 году он сыграл мелкого жулика Артура Симпсона в «Топкапи». Герой там суетливый, жалкий и обаятельный одновременно, из тех, кого хочется и выгнать, и пожалеть. За него Устинов получил второй «Оскар» в той же категории.
Два «Оскара» за роли второго плана достались считанным актёрам за всю историю премии. И оба раза его награждали не за трагическую глубину, а за точность: он приносил на экран живого, узнаваемого, слегка нелепого человека.
А для нескольких поколений зрителей он всё равно остался прежде всего Эркюлем Пуаро. Бельгийского сыщика Агаты Кристи он сыграл шесть раз с 1978 по 1988 год: трижды в полнометражном кино, включая «Смерть на Ниле» и «Зло под солнцем», и ещё трижды в телевизионных фильмах.
Усы, бельгийский акцент и невыносимое самодовольство маленького сыщика он собирал ровно тем же инструментом, которым в пять лет копировал маминых гостей.
Писать при этом он не бросил никогда. За жизнь у него набралось около тридцати пьес, несколько романов и автобиография с насмешливым названием «Dear Me», вышедшая в 1977 году.
Русский он не забыл ни на год и говорил на нём свободно. В 1983 году вышла его книга о России, где он разбирал историю и культуру страны, откуда родом были обе ветви его семьи.
Список профессий в его случае получается смешной длины: актёр театра и кино, драматург, режиссёр, сценарист, романист, рассказчик, человек, читавший тексты за кадром. Ни одной из этих специальностей его нигде не учили, кроме двух лет в студии на Аппер-стрит.
В начале девяностых его возвели в рыцари.
Питера Устинова не стало 28 марта 2004 года в швейцарском Женолье. Ему было восемьдесят два.
Если вернуться к тому школьному отзыву, удивляет в нём не строгость. Учителя как раз всё разглядели верно: мальчик действительно был оригинален сверх всякой меры, и в классе с этим было тяжело.
Удивляет вывод. Пресечь. Любой ценой.
Пресечь не вышло. Из мальчишеской привычки передразнивать гостей выросли два «Оскара», тридцать пьес, шесть Пуаро и семьдесят с лишним фильмов. Единственное, чего школа добилась, это выпустила его в шестнадцать лет без единого экзамена.
И ведь учителя не были ни глупыми, ни злыми. Они просто мерили мальчика той меркой, которая у них была: аттестат, науки, приличная карьера. Мерки для того, что он умел на самом деле, в их таблице не существовало.
А в вашей школьной характеристике было что-нибудь такое, что потом оказалось главным вашим достоинством?
