Деда похоронили в среду. А в ночь с субботы на воскресенье отец разбудил меня в половине третьего.
Мне тогда было четырнадцать. Я спал плохо все эти дни, поэтому проснулся сразу, от одного его дыхания рядом. Отец сидел на краю моей кровати одетый, в куртке, и это было первое, что меня напугало. Ночью дома люди в куртках не сидят.
— Артём, вставай, — сказал он тихо. — Одевайся потеплее. И маму не буди.
— Пап, полтретьего.
— Знаю.
Я натянул джинсы и свитер в темноте, потому что свет он включить не дал. В прихожей отец стоял ко мне спиной и что-то прижимал к груди обеими руками. Когда он повернулся, я разглядел жестяную коробку из-под чая, старую, с облезлым рисунком, размером с книгу. Он держал её так осторожно, будто нёс полную чашку по коридору.
На улице было мокро и пусто. Отец завёл машину не сразу, с третьего раза, и всю дорогу молчал. Он вообще был неразговорчивый человек, но это молчание было другое. Плотное. В нём что-то происходило.
Я смотрел на его руки на руле. Они подрагивали.
Мы проехали мимо круглосуточной аптеки, мимо тёмного рынка, свернули на объездную. И вот тут я понял, куда мы едем. Эта дорога вела только в одно место, мы ездили по ней три дня назад, за катафалком.
— Пап, — сказал я. — Мы на кладбище?
— Да.
— Ночью?
— Ночью, — ответил он и больше ничего не добавил.
Не знаю, поймёт ли кто-нибудь, что чувствует четырнадцатилетний пацан в такую минуту. Я любил отца. Но за неделю до этого он потерял своего собственного отца, три дня подряд почти не спал, а на поминках сидел с таким лицом, будто его выключили. И теперь он вёз меня в темноту, к свежей могиле, с непонятной коробкой на коленях.
Я всерьёз решил, что у него что-то сдвинулось в голове. Что горе его сломало и я сейчас увижу то, чего видеть не должен.
Я даже прикинул, где у меня телефон и хватит ли смелости позвонить маме.
Кладбище стояло за низким бетонным забором, ворота были закрыты на цепь. Отец припарковался чуть в стороне, под тополями, и заглушил мотор. Стало очень тихо. Только капало с веток.
— Тут есть проход, — сказал он. — Со стороны часовни. Пойдём.
Он взял коробку под мышку, а в другую руку — маленькую садовую лопатку, которую, оказывается, всё это время вёз в багажнике. Увидев лопатку, я окончательно похолодел.
Мы шли между оград. Отец подсвечивал фонариком телефона под ноги, луч прыгал по мокрой траве, по табличкам, по искусственным цветам. Пахло землёй и сырой листвой. Где-то далеко лаяла собака.
Могилу деда мы нашли быстро, она была ещё без памятника, просто холм с венками и деревянный крест. Отец остановился перед ней и долго стоял, не двигаясь.
Потом он опустился на колени прямо в грязь и начал копать лопаткой ямку у самого изголовья.
— Пап, — позвал я. Голос у меня сел. — Пап, ты что делаешь?
— Сейчас, Артём, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас я тебе всё расскажу. Только дай мне это закончить.
Он копал молча, аккуратно, откладывая землю на расстеленный пакет, будто боялся оставить беспорядок. Ямка получилась небольшая, с две ладони. Отец сел на пятки, вытер лоб рукавом и поставил коробку перед собой на траву.
— Иди сюда. Посвети.
Я подошёл. Он открыл крышку.
Внутри лежал крошечный вязаный чепчик, желтоватый от времени. Распашонка, свёрнутая вчетверо. Бумажная бирка на выцветшей тесёмке, из тех, что надевают на руку в роддоме. И сложенный вдвое листок.
— У тебя была сестра, — сказал отец.
Я не понял. Честное слово, я стоял и не понимал этих четырёх слов.
— Её звали Аня, — продолжил он. — Она родилась в восемьдесят девятом, за шестнадцать лет до тебя. Мёртвой. Мама её так и не увидела, ей не показали. Тогда не показывали.
Он взял бирку двумя пальцами и повернул её к свету. На картонке чернильным карандашом было выведено что-то неразборчивое и цифры — дата.
— Нам не отдали её, — сказал отец. — Сказали, что не положено, что оформят сами. Где она лежит, я не знаю до сих пор. Где-то там, за больницей, в общей. Я ходил, спрашивал. Никто ничего не говорит, документы не сохранились.
Он замолчал. Потом провёл ладонью по крышке коробки.
— Это всё, что от неё осталось. Чепчик мама связала заранее. Распашонку купила. Я забрал их домой и убрал.
— И никто мне не сказал, — выдавил я. — Ни ты, ни мама, никто.
— Мы не говорили об этом вообще, — ответил отец. — Ни с кем. Твоя мама один раз попробовала, и я не смог. И она перестала. А потом стало поздно, потом появился ты, и как ребёнку такое объяснишь, а потом ты вырос, и как взрослому объяснишь, что молчал шестнадцать лет.
Он поднял голову и посмотрел на крест.
— Только дед знал. Твой дед. Он тогда приехал к нам в больницу с работы, прямо в спецовке, и просидел со мной в коридоре до утра. Он один и знал, что там, в коробке.
И вот тут я услышал, как отец, взрослый сорокалетний мужик, который на похоронах не проронил ни слезы, вдруг заплакал. Тихо, некрасиво, зажимая рот кулаком.
— Я не могу больше держать её в шкафу, Артём, — сказал он. — Она тридцать лет пролежала между простынями. А теперь у неё есть, к кому лечь.
Он опустил коробку в ямку. Постоял над ней. Потом стал засыпать землёй, разравнивая ладонями, и уложил сверху дёрн, который перед этим аккуратно снял и отложил в сторону.
— Вот, — сказал он тихо, обращаясь уже не ко мне. — Пап. Побудь с ней. Она у нас маленькая совсем. Пусть она будет не одна.
Обратно мы шли медленно. Отец нёс пустую лопатку, а я — фонарик, и мне впервые в жизни было страшно не за себя, а за него.
Уже в машине, когда за окном пошёл мелкий дождь, он сказал:
— Мама знает. Я предупредил её вечером. Она сказала: поезжайте.
Дома на кухне горел свет. Мама сидела за столом в халате, перед ней стояли три чашки. Три, а не две. Она посмотрела на нас и ничего не спросила.
Отец сел, взял её за руку и держал молча.
Через год на могиле деда поставили памятник. Отец попросил гравёра сделать под именем деда ещё одну строчку, маленькую, у самого низа плиты, где обычно ничего не пишут.
Там стоит только имя: Аня. И одна дата, потому что вторую ставить некуда — она совпадает с первой.
Мама первый раз пришла туда весной. Постояла, поправила цветы и сказала мне:
— Знаешь, я тридцать лет не знала, куда мне ходить. Теперь знаю.
