Диагноз бабе Зине поставили в феврале, в областной больнице, куда её возила внучка Катя на своей старой «Ладе» с подтекающей печкой.
Врач говорил осторожно, обтекаемо, и на слове «неоперабельно» посмотрел не на пациентку, а на Катю. Баба Зина заметила.
— Вы мне в глаза говорите, я не глухая, — сказала она. — Сколько?
Врач сказал: если на терапию, то, может, год-полтора. Если нет, то как пойдёт.
Всю дорогу обратно, восемьдесят километров, она молчала. Уже во дворе, отстегнув ремень, повернулась к Кате и сказала спокойно, будто про огород:
— Химию я делать не буду, Катюш. Мне семьдесят девять. Я лучше этот год поживу, чем полтора пролежу.
Катя ревела в машине минут двадцать, уже после того как бабушка ушла в дом.
Родне сообщили в тот же вечер.
Родни было много. Сын Валерий Иванович с женой Тамарой. Дочь Ирина, старшая, у которой муж «при должности». Двое внуков от Валерия. Племянница Светлана из Твери, которая появлялась раз в три года и всегда с претензией.
Реакция была бурная. Три дня телефон бабы Зины не умолкал. Ей звонили, ей сочувствовали, ей предлагали привезти какие-то травы и какого-то знахаря из-под Рязани.
А на четвёртый день Ирина спросила у брата в общем чате: «Вы вообще в курсе, на кого дом оформлен?»
С этого вопроса, собственно, всё и началось.
Дом был крепкий. Кирпичный, обшитый сайдингом, с газом, с новой крышей, с двенадцатью сотками, и главное — на самой окраине райцентра, куда, по слухам, вот-вот должны были тянуть асфальт от новой трассы. Валерий Иванович про этот асфальт говорил лет пять. Каждое застолье. С расчётами.
Кроме дома в этом доме было много всего.
Сервиз «Мадонна», немецкий, двенадцать персон, привезённый покойным дедом в семьдесят четвёртом. Стоял в серванте и на памяти Кати не доставался ни разу.
Кольцо. Тяжёлое, старой работы, с тёмным камнем, бабушкино венчальное.
Норковая шуба, купленная в девяносто восьмом, с плечами как у хоккеиста, но в идеале.
Швейная машинка «Зингер» с ножным приводом, чугунная станина, ходившая по округе как легенда.
Иконы в углу, две старые, тёмные, в окладах.
Так вот.
Через две недели после диагноза баба Зина начала раздавать.
Первой пришла соседка Нюра, с которой они дружили с шестьдесят третьего года. Баба Зина открыла сервант, достала «Мадонну», перемотала каждую тарелку газетой и уложила в две сумки.
— Зин, ты чего, — растерялась Нюра. — Куда мне такое.
— Пить из него будешь, — сказала баба Зина. — Ты одна тут за сорок лет ко мне ходила не за деньгами. Бери и не кудахтай.
Через неделю приехала Ирина. Увидела пустой сервант и переменилась в лице.
— Мам. Где сервиз?
— Нюрке отдала.
— Соседке?! Мам, ты в своём уме? Это же память! Это папа вёз!
— Вот именно, что память, — согласилась баба Зина. — Пусть у той будет, кто помнит.
Ирина уехала, хлопнув дверью. А через два дня позвонила как ни в чём не бывало и спросила заботливым голосом, не нужно ли маме помочь с документами на дом. Мам, ну ты же понимаешь, потом хлопот не оберёшься, лучше заранее.
— Понимаю, — сказала баба Зина. — Не переживай, всё будет как надо.
Дальше был целый год, и Катя потом восстановила его по дням, потому что возила бабушку на процедуры и видела всё своими глазами.
В апреле кольцо уехало к подруге Марии Степановне, восьмидесяти двух лет, в соседний подъезд. Просто пришла и надела ей на палец.
— Носи, Маш. У тебя пальцы тонкие, тебе пойдёт.
В июне шубу забрала племянница Светлана из Твери. Та самая, что появлялась раз в три года. Приехала на два дня, услышала «примерь», примерила и уехала в ней же, ошалевшая от счастья.
В августе «Зингер» перекочевал к молодой соседке Оксане, которая шила на дому и второй год копила на машинку.
В сентябре иконы отдали в церковь, ту самую, деревянную, за прудом.
В октябре ушёл ковёр. В ноябре — сервиз попроще, чайный, кобальтовый. В декабре, на Новый год, баба Зина раздала всё столовое серебро, по вилке-ложке, каждому, кто зашёл её поздравить.
И тут случилось интересное.
Родня умилялась.
Правда умилялась. Валерий Иванович рассказывал друзьям, какая у него мать святая женщина: раздаёт добро людям, ничего ей не жалко. Ирина говорила по телефону подругам, что мама «уходит красиво». Тамара при гостях промакивала глаза салфеткой.
Никто ни разу не возразил. Ни один человек.
Катя тогда не понимала почему. Потом поняла.
Потому что каждый из них про себя считал одно и то же: пусть раздаёт мелочёвку, лишь бы не трогала дом. Сервиз, кольцо, шуба — это всё сотни тысяч в лучшем случае. А дом с двенадцатью сотками у будущей трассы — это другой разговор. Пока бабка занята вилками, она не занята нотариусом.
Они даже помогали. Ирина сама привезла матери коробки и пузырчатую плёнку, чтобы удобнее было упаковывать. Валерий Иванович отнёс соседке Нюре её сумки с сервизом, потому что старуха не подняла.
А Катя за этот год стёрла на «Ладе» два комплекта колодок.
Онкодиспансер был в области, восемьдесят километров в один конец. Процедуры для поддержки, обезболивание, капельницы, консультации. Двадцать шесть поездок за год — Катя считала по чекам с заправки, потому что деньги были не бесконечные, а работала она администратором в салоне за скромное.
Бабушка в дороге всегда садилась вперёд, пристёгивалась и смотрела в окно. Иногда говорила:
— Катюш, ты бы себе мужика нашла, чем со мной кататься.
— Найду, ба. Вот тебя долечим и найду.
— Долечим, — усмехалась баба Зина. — Ты мне лучше пирожок купи на заправке, с картошкой. И себе возьми, не жмись.
Один раз, в конце ноября, уже совсем плохой, она вдруг спросила:
— Кать, а ты чего меня возишь-то? Тебе от меня ничего не светит, ты ж понимаешь. Дом на детей пойдёт, по закону.
— Ба, ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— Ну и дура ты, — сказала Катя, глядя на дорогу. — Извини.
Баба Зина засмеялась и закашлялась.
Её не стало в марте, в годовщину той самой поездки к врачу. Тихо, дома, при Кате и при соседке Нюре.
На похороны приехали все. Валерий Иванович заказал хороший гроб и говорил речь. Ирина рыдала так, что её держали под руки двое. Светлана из Твери приехала в шубе.
На поминках, ещё не встав из-за стола, Ирина уточнила у брата вполголоса, когда открывается наследственное дело.
К нотариусу пошли на девятый день, всей делегацией. Валерий Иванович с папкой, Ирина с бумагами, Тамара, Светлана. Катю никто не звал, но она пришла, потому что нотариус позвонил ей лично и попросил быть.
Нотариус, женщина лет пятидесяти, в очках, разложила перед собой документы и начала с сухого:
— Гражданка такая-то оставила завещание. Оно составлено год назад, в марте. Заверено. Оспорить, скажу сразу, будет крайне затруднительно, дееспособность подтверждена справкой, свидетели присутствовали.
Ирина выпрямилась.
— Жилой дом с земельным участком двенадцать соток по адресу… завещаны Екатерине Сергеевне. Внучке.
В кабинете стало очень тихо.
— Это ошибка, — сказал Валерий Иванович.
— Это не ошибка.
— Я сын! У неё сын есть, вы понимаете?
— Понимаю, — спокойно сказала нотариус. — Обязательной доли ни у кого из вас нет: все трудоспособные и не иждивенцы. Дальше. К завещанию приложено письмо, наследодатель просила зачитать вслух в присутствии всех.
Она достала листок, исписанный крупным неровным почерком.
Катя узнала его сразу.
«Дети мои. Валера, Ира, Света. Вы, наверное, сейчас сидите и злитесь. Я целый год смотрела, как вы ждёте. Не помощи ждёте, а моей смерти.
Я всё раздала специально. Сервиз, кольцо, шубу, машинку, серебро. Каждую вещь, на которую вы за столом косились и про которую спрашивали, кому она достанется. Я вам ничего не оставила из этого не назло. Я хотела посмотреть, что будет, когда взять станет нечего.
И знаете что? Вы даже тогда ни разу не приехали просто так. Валера, ты за год был у меня два раза, оба по делу. Ира, ты звонила по средам и всегда спрашивала про дом. Света, ты приезжала за шубой.
А Катя возила меня в область двадцать шесть раз. Она ни разу не спросила, что ей будет. Я специально её спрашивала в ноябре, вы можете у неё узнать, что она ответила. Мне понравилось.
Дом остаётся живому человеку, который в нём был. Не обижайтесь. Или обижайтесь, мне уже всё равно.
Мама».
Нотариус положила листок.
Тамара первой сказала, что бабка выжила из ума. Потом Ирина сказала, что Катя год обрабатывала старуху и что это ещё доказать надо. Потом Валерий Иванович сказал, что подаст в суд.
Он и подал. Проиграл через семь месяцев.
Соседка Нюра до сих пор пьёт чай из «Мадонны». Оксана обшивает пол-улицы на «Зингере». Мария Степановна умерла через два года, и кольцо вернулось Кате: старуха написала на конверте «Катьке, от Зины».
Катя живёт в том доме. Асфальт от трассы, кстати, так и не провели.
И знаете, что она рассказывает чаще всего? Не про нотариуса и не про суд.
Про пирожки с картошкой на заправке в Богородском. Бабушка брала два, себе и ей, и всегда отдавала свой, если Катин казался ей меньше.
